Жорес Медведев – Опасная профессия (страница 81)
На претензии Чуковской по поводу изменения названия книги Сергей Петрович ответил, что во Франции нет отчеств и поэтому «Петровна» при любых переводах будет восприниматься как фамилия. Ее будут сравнивать с «Анной Карениной», до которой ей слишком далеко. В текст он внес ряд исправлений либо по чисто грамматическим причинам, либо чтобы улучшить русский язык, который несколько изменился с 1939-го по 1965-й. Он показал мне некоторые исправления, и надо сказать, все они вполне оправданны. Во французском издании книги было сделано еще больше исправлений. Больше всего возмущало Чуковскую то, что имя главной героини Софья Петровна заменили на Ольгу Петровну. «Как они посмели?..» – писала она. Однако Дубровский мне объяснил, что во французском переводе Софья окажется Софи и будет звучать как чисто французское имя, ассоциируясь с именем знаменитой актрисы Софи Лорен. Ольга звучит как классическое русское имя. В английском издании книги, выпущенном в 1967 году, эти изменения сохранили, в других тоже. По поводу выплаты гонораров от продажи прав Дубровский сказал, что всеми расчетами ведает Генджан, формальный владелец этого микроиздательства. С русского варианта повести из «Нового журнала» был сделан лишь перевод на итальянский. Роман Гуль прислал мне позже чек на двести долларов за продажу прав на это издание.
В Париже я также получил небольшой гонорар для Роя и открыл счет в одном из отделений Banque Nationale de Paris. Я хотел добавить туда и имя Чуковской, но мне объяснили, что без образца ее подписи этого сделать нельзя. Тем не менее Н. Генджан сказал, что моего слова для него достаточно. Через два-три дня он подготовил отчет о продаже прав на «Опустелый дом» и о гонорарах, полученных с 1966 по 1972 год. В данном случае 50 % сумм доставались издателю и 50 % перечислялись автору. Это была добрая воля Генджана, при отсутствии официальных договоров от издателя нельзя требовать ничего, можно лишь просить об одолжении. Книга Чуковской была продана издателям шести стран, и общая сумма платежей составила 32 тысячи франков (что соответствовало тогда трем тысячам английских фунтов). Отчетов о продажах от издательств не поступало. Это означало, что больших тиражей не было. На мой счет для Чуковской перечислили 16 055 франков. Я написал об этом Лидии Корнеевне и сообщил ей адрес издательства. Насколько мне известно, она ни Генджану, ни Дубровскому ничего не написала. Из Парижа я послал ей две большие застрахованные заказные бандероли, одну с глазными каплями (медикаменты по почте можно было отправлять лишь из Франции, но не из Англии) и вторую с канцелярскими товарами, фломастерами двух сортов и линзами для чтения. «Благодаря одной из Ваших линз я иногда читаю книги… фломастеры – это мои любимые», – написала мне впоследствии Лидия Корнеевна. У нее были проблемы со зрением, и она могла читать лишь с лупой, а письма писала фломастерами крупными буквами.
ЮНЕСКО и политика
Через три-четыре дня я позвонил Буццати-Траверзо. Он пригласил меня в свой офис. Хороших новостей не было. Совет директоров ЮНЕСКО отклонил ходатайство и рекомендации о назначении Жореса Медведева экспертом отдела науки. Это было сделано по требованию советских членов Совета директоров В. И. Ерофеева, заместителя генерального секретаря, и А. Г. Евстафьева, директора одного из отделов. Оба советских директора были недавно сотрудниками МИД СССР высокого ранга. Они настаивали на том, что у Медведева нет нужной квалификации. Голосования не было, вопросы о назначениях решаются консенсусом. Буццати-Траверзо объяснил мне, что в ЮНЕСКО существуют квоты на экспертов от разных стран. При этом на квоты для Советского Союза имеется много незаполненных вакансий, а приглашения, которые делаются советским ученым, в большинстве случаев отклоняются советскими директорами и руководителями секций, если они не поддержаны МИД СССР. ЮНЕСКО все же не беспристрастна и отражает реалии холодной войны. Сотрудники любых агентств ООН получают сразу постоянную должность и не увольняются до шестидесяти лет. Эта практика назначения на постоянной основе теоретически обеспечивает им независимость от собственных правительств. Чиновник международного агентства должен чувствовать себя гражданином мира. Однако экспертам, назначаемым из Советского Союза, МИД СССР ставит условие обязательной отставки через пять лет. Но не все следуют этому правилу. Считать их невозвращенцами правительство СССР не имеет права – Устав ООН обязателен для всех стран – членов этой организации.
Мой, казалось, надежный план, таким образом, оказался пока нереальным. Но я уже подготовил новый – аналогичную попытку с Всемирной организацией здравоохранения (ВОЗ). Она была менее политизированной, и Советский Союз имел в ней значительно меньшее влияние. Для работы в системе ВОЗ у меня тоже были авторитетные рекомендации. Поехать в Швейцарию я пока не мог, для этого требовалась виза. Но в Лондоне был филиал ВОЗ в большом здании на набережной Темзы, недалеко от здания Парламента. Там находилась и обширная библиотека. В ближайшие дни я туда поехал, чтобы посмотреть отчеты ВОЗ по странам и лучше узнать о работах этого агентства ООН – прежде всего в области питания, геронтологии и гериатрии. В ВОЗ существовал отдел по гериатрии и отдельно по болезням обмена веществ и старения. Его возглавлял доктор Баррай (I. Barrai), медицинский генетик. Однако вскоре мне сообщили открыткой из Женевы, что на этот пост только что назначен доктор Ахметелли, в недавнем прошлом заведующий иностранным отделом Министерства здравоохранения СССР. Профессор М. Лернер, переводчик моей книги о Лысенко, предложил мне рекомендацию для работы в Организации по продовольствию и сельскому хозяйству ООН в Риме (FAO). Он написал по этому поводу подробное конфиденциальное письмо одному из своих учеников, работавших в FAO, Отто Френкелю (Otto Frankel). Френкель прислал мне тоже конфиденциальное письмо, в котором критиковал FAO и рекомендовал использовать возможности особой Программы ООН по охране окружающей среды (UN Environment Programme) или МАГАТЭ в Вене. Профессор Леонард Хейфлик и Натан Шок, директор Геронтологического центра в Балтиморе, выдвинули меня на стипендию Фогарти (Fogarty International Fellowships) и написали об этом президенту АН СССР. Однако эту стипендию устанавливали ученым разных стран для работы в лабораториях США. Теперь я был уверен, что в сентябре смогу получить какую-то престижную международную должность, статус которой лишит КГБ возможности любого вмешательства.
Глава 20
Лишен советского гражданства
В середине июля я наконец получил лицензию на опыты с животными. Покупка меченого радиоактивной серой (S35) метионина оказалась исключительно простым делом. В Советском Союзе мы заказывали все радиоактивные препараты в планах работ на следующий год. Сколько стоило то или иное радиоактивное соединение, мы не знали. Планы, тем более долгосрочные, как известно, меняются в зависимости от результатов текущей работы, и нередко ампулы с радиоактивными препаратами мы получали то слишком рано, то когда они уже не были нужны. Поэтому всегда приходилось заказывать «на всякий случай» больше, чем реально необходимо для опытов. В нашем лондонском институте радиоактивные препараты нужного типа заказывал инженер лаборатории, распоряжавшийся бюджетом на оборудование, по телефону непосредственно у фирмы-производителя по одному из нескольких каталогов и к определенной дате. Через неделю после получения лицензии мы с Ритой уже сделали несколько пробных инъекций S35-метионина мышам, чтобы отработать дозировки, технику быстрого выделения органов, гомогенизирования тканей, выделения ядер клеток центрифугированием, экстракцию гистонов, работу на сцинтилляционном счетчике и множество других аналитических процедур. Все это мы уже делали раньше и в Обнинске. Но сейчас нужно было привыкать к новой аппаратуре.
6 августа среди обычной почты на адрес института я получил плотный конверт. В обратном адресе были указаны лишь улица и номер дома, но ни названия учреждения, ни имени отправителя не было. Письмо было отправлено 2 августа вторым классом. (В Англии внутренние письма, отправлявшиеся первым классом, что стоило тогда лишь три пенса, доставлялись, как правило, утром на следующий день в любой пункт страны. Письма второго класса, считавшиеся несрочными, с маркой в два с половиной пенса, прибывали на третий или четвертый день.) Кто отправитель, я понял лишь из содержания письма:
Жорж вместо Жорес – так было в письме.
С Абрамовым и консулом я встречался при регистрации наших паспортов, а затем в марте при обсуждении возможности поездки в Сан-Франциско на Генетический конгресс.
Я сразу поехал в консульство. Абрамов был очень приветлив:
– Мы решили изменить ваш статус в Англии и разрешить вам поездку в США на Генетический конгресс. Он открывается ведь, кажется, 20 августа, вы можете еще успеть к открытию. Дайте мне, пожалуйста, ваш паспорт, мы проставим в нем новый штамп.