Жорес Медведев – Опасная профессия (страница 174)

Неизвестные ликвидаторы Уральской катастрофы

К лету 1978 года я уже знал от приезжавшего в Лондон Франка Паркера, сотрудника Университета Вандербильта, ожидавшего грант на изучение возможных последствий Уральской катастрофы для здоровья местного населения (см. главу 37), что между Окриджской и Лос-Аламосской лабораториями возникли разногласия относительно объяснения причин массивного радиоактивного загрязнения обширного района Южного Урала. Радиоэкологи в Окридже соглашались с моим утверждением о взрыве хранилища концентрированных жидких отходов от производства плутония, тогда как эксперты из Лос-Аламоса выдвинули и пытались обосновать версию о неудачном испытании в этом районе атомной бомбы. Меня, следовательно, приглашали теперь не просто для объективного обсуждения радиоэкологических проблем, а вызывали на ковер, чтобы опровергнуть версию взрыва в хранилище отходов и доказать мою некомпетентность в атомной физике и радиохимии. Каждая из этих лабораторий получила крупный грант на осуществление перевода на английский публикаций в советских журналах. Однако грант на изучение медицинских аспектов проблемы пока не был одобрен.

«Мы еще не получили решения от федеральных агентств, – писал мне Паркер, – к которым обратились с предложением об осуществлении перевода медицинской литературы по радиационным последствиям облучений в Советском Союзе. Когда грант поступит, я буду с вами в контакте относительно совместной работы».

Но у меня не было необходимости ждать какого-то гранта на изучение советских медицинских журналов. В Британской библиотеке я начал просматривать журнал «Медицинская радиология», единственный в СССР, в котором могли публиковаться материалы о действии радиоактивных изотопов на организм человека. Мое преимущество перед Паркером состояло в том, что я знал несколько контрольных имен и общую структуру медицинского обслуживания секретных атомных предприятий. Жизнь и работа в Обнинске неизбежно обеспечивала меня такой информацией. 4-е Главное управление Министерства здравоохранения СССР, больше известное как «кремлевское», обслуживало партийную и правительственную элиту. 3-е Главное управление, полностью засекреченное и известное немногим, обслуживало атомную и космическую отрасли, и Обнинск входил в его систему. Начальником 3-го управления был в 1958–1975 годах генерал-лейтенант медицинской службы А. И. Бурназян. Главным лечебным центром для пострадавших от радиации людей являлась больница № 6 при закрытом Институте биофизики Минздрава в Москве, директором которого с 1962 года был академик Петр Дмитриевич Горизонтов, патофизиолог. Главным врачом этой больницы была А. К. Гуськова, которая до 1960 года работала главврачом в Челябинске-40, обслуживая и комбинат «Маяк», где осуществляли выделение плутония для бомб. В секретном городе находился и филиал Института биофизики, руководителем которого в те же годы был Лев Александрович Булдаков. Эти ученые в 1957–1975 годах опубликовали и в «Медицинской радиологии», и в «Трудах» разных конференций немало результатов исследований, но во всех случаях они были связаны с профессиональными радиологическими заболеваниями людей, работавших на реакторах и в радиохимических лабораториях, или от случайных загрязнений, не имеющих отношения к Уральскому региону и радиоактивным загрязнениям территории. А. К. Гуськова с сотрудниками, например, опубликовала в «Медицинской радиологии» статью (1964. № 8. С. 51–59) о случайном загрязнении нескольких детей полонием-210, ампулу с которым они где-то нашли. Результаты моих поисков показывали, что в системе больниц 3-го управления Минздрава обслуживали лишь штатных работников атомной промышленности и членов их семей. Проблемы здоровья ликвидаторов Уральской ядерной катастрофы и людей, от нее пострадавших, в медицинской литературе не обсуждались. О них ничего не сообщалось ни в статьях, ни в книгах по радиологии и радиационной гигиене. Я уже составлял обширные обзоры о действии стронция-90 и цезия-137 на всех представителей флоры и фауны, знал о выселенных и сожженных деревнях (из рассекреченных материалов ЦРУ и свидетельств Льва Тумермана). Но о ликвидаторах, выполнивших колоссальный объем работ по очистке большой территории промышленной зоны комбината «Маяк» и ближайших к промзоне жилых кварталов от миллионов кюри средне– и долгоживущих радиоизотопов, ничего не было известно.

В 1977 году британская телевизионная компания «Гранада» («Granada») в своей программе «Мир в действии» решила провести независимое журналистское расследование Уральской катастрофы. Сотрудники компании занялись поиском в Израиле советских иммигрантов, живших в недавнем прошлом в Челябинской или в Свердловской областях. Таких оказалось немного, и лишь двое свидетелей согласились на рассказ за кадром и при условии полной анонимности. Они беспокоились за своих родственников, оставшихся в СССР. 7 ноября 1977 года программа была показана, и я как ее участник получил тексты.

Свидетель «номер один» сообщал:

«Я жил в поселке Копейск, недалеко от Челябинска… В 1954 году я переехал в Свердловск, где начал учебу в Технологическом институте. По выходным дням я иногда ездил в Копейск, чтобы навестить родителей. Я обычно ехал автобусом или попутными машинами, и дорога проходила через район, близкий к Кыштыму… В конце 1957 года стали распространяться слухи о том, что в Челябинске-40 произошла очень большая авария, ядерный взрыв, вызванный неправильным хранением радиоактивных отходов атомного предприятия. Вскоре после этого дорога между Свердловском и Копейском была закрыта. Я не мог посещать моих родителей почти год.

Однажды я был в больнице в Свердловске по поводу небольшой операции. Один из моих друзей, врач, сказал мне, что большинство лежавших в больнице являются жертвами Кыштымской катастрофы. Он сказал, что и другие больницы Свердловска переполнены жертвами этой катастрофы. Жертвы этой аварии заполняли не только больницы Свердловска, но и Челябинска. Это большие больницы с сотнями коек. Доктора сказали, что больные страдали от радиоактивных загрязнений. Пострадали тысячи людей, и некоторые из них умерли».

Свидетель «номер два», медсестра, приехала в Кыштым уже в 1967 году. Но последствия аварии, судя по ее рассказу, не исчезли и через десять лет:

«…В сельской местности можно было обнаружить огражденные участки, за оградой – горы земли. Верхний слой почвы, наиболее загрязненный радиоактивными продуктами, сгребался бульдозерами в кучи, и вокруг этих куч делались ограждения. На этих кучах земли тоже росли растения, но они имели очень необычные размеры и формы. Среди местных жителей эти кучи называли “могилами земли”».

На крупномасштабных картах Челябинской области, которые имелись в коллекции Британской библиотеки еще с дореволюционных времен, ближайшими к месту будущей промышленной зоны «Маяка», но уже за ее пределами, были пять небольших деревень: Берендиш, Салтыково, Галикаево, Русская Карболка и Юго-Конево. Это был очень бедный район и, судя по названиям поселений, со смешанным русским и башкирским населением. Жители этих деревень, по-видимому, были эвакуированы, но их было не более тысячи, две трети из них дети. Людей расселяли по окрестным деревням и поселкам после упрощенных медицинских обследований амбулаторного характера. В больницах Челябинска и Свердловска находились в 1957–1958 годах другие люди, детей там не было. По моим предположениям, пациентами больниц могли оказаться преимущественно ликвидаторы.

Отдельно я начал изучать литературу об аварийных взрывах большой мощности. Этой теме посвящены специальные книги и обзоры, существует международная шкала. Самым крупным индустриальным взрывом на то время считался взрыв в Оппау в 1921 году в Германии, на химическом заводе, производившем аммоний-нитрат как удобрение. Причина детонации хранилища с 4500 тоннами смеси сульфата и нитрата аммония оставалась неизвестной из-за гибели персонала. По расчетам мощности, взрыв затронул не всю массу, а лишь 450 тонн смеси. Небольшой город Оппау, недалеко от Гейдельберга, был почти полностью разрушен, и больше шести тысяч человек потеряли свои дома. Окна домов в радиусе 30 км были выбиты, крыши снесены. 500 человек погибло и более 2000 ранено. При взрыве образовался кратер глубиной 19, шириной 90 и длиной 125 метров. Взрыв был слышен в Мюнхене, в 300 км от Оппау.

Взрыв в Челябинске-40 был связан с детонацией около 100 тонн подсохших нитратно-ацетатных солей, смеси с более сильным взрывным потенциалом. Кратер мог быть и больше, так как хранилище представляло собой подземный железобетонный бункер. Вся огороженная территория, жилые районы, промышленная зона, казармы военной охраны и несколько небольших озер, согласно опубликованному в 1977 году отчету ЦРУ, составляла 2700 кв. км. Разрушения и повреждения в промышленной зоне были неизбежны. Жилая зона на расстоянии 7–10 км от промышленной не могла избежать взрывной волны. Загрязнения радиоактивностью в радиусе 10–15 км, которые происходили от взрывной волны, могли оказаться очень высокими. Ветер понес радиоактивное облако на северо-восток. Но взрывная волна разбрасывала смертельный концентрат во всех направлениях. Взорвался один стальной контейнер подземного хранилища. Но другие, сколько их было – оставалось неизвестным, могли быть повреждены и смещены, а система их водного охлаждения разрушена. Это создавало угрозу новых взрывов в случае накопления в хранилище гремучего газа. Предотвратить новые взрывы и самопроизвольный разогрев концентрированных радиоактивных смесей можно было лишь срочной закачкой больших объемов воды во все полости в подземном пространстве. Следовало бурить скважины и накачивать в них воду для охлаждения и разбавления смеси изотопов. Необходимую для этого технику могли доставить лишь с уральских горнорудных разработок. На это требовалось время. Руководство всеми работами могло осуществляться только на уровне правительственной комиссии с чрезвычайными полномочиями. По устным свидетельствам Н. В. Тимофеева-Ресовского и Н. В. Лучника, которые после освобождения из заключения в 1955 году продолжали работать на биологической станции в Миассове возле Каслей (озеро Миассово тоже было загрязнено, но незначительно, вторичными переносами с ветром, и экологии этих загрязнений посвящены несколько исследований Тимофеева-Ресовского), руководство всеми работами по ликвидации последствий осуществляли министр среднего машиностроения Е. П. Славский, генералы госбезопасности А. П. Завенягин и Б. Л. Ванников и академик И. В. Курчатов. Производство оружейного плутония в стране было, по-видимому, временно остановлено. Многотысячный персонал комбината «Маяк» требовалось эвакуировать. Детей из жилой части секретного города также могли вывезти. Дорожный асфальт, стены и крыши домов следовало многократно отмывать. С оштукатуренных стен корпусов в промышленной зоне, наверное, пришлось отбивать штукатурку, радиоактивный стронций – это аналог кальция, отмыть его с извести невозможно. Верхний слой грунта, не менее 5–10 см, требовал удаления. Без большого числа рабочих и тяжелой техники (бульдозеров, экскаваторов, пожарных машин для отмыва зданий и крыш, иногда особыми растворами, автоцистерн для отмыва улиц, самосвалов, передвижных подъемных кранов и отбойных молотков) обойтись было нельзя. Их привозили, наверное, со всего Урала. Неизбежно выкапывались многочисленные глубокие могильники для радиоактивного мусора, возможно за пределами промзоны. Соскабливался верхний слой грунта. Привозились десятки тысяч тонн чистой земли для засыпки территории и защиты рабочих от гамма-облучения. Индивидуальный дозиметрический контроль обеспечить было невозможно, индивидуальных электронных дозиметров со шкалой и стрелками тогда еще в СССР не производили, дозы определяли постфактум по почернению фотопленок.