Жорес Медведев – Опасная профессия (страница 173)
Для меня, тоже стремившегося понять причины новой жестокости по отношению к Орлову и другим диссидентам, было очевидно, что следствие по этому делу, как и по делам Щаранского, Гинзбурга и некоторых других диссидентов, арестованных в 1977 году, проводилось не только 5-м, политическим, управлением КГБ, которое, в частности, готовило высылку из СССР Солженицына и осуществляло слежку за А. Д. Сахаровым и Роем Медведевым. К подготовке дел и к следствию после арестов были подключены 1-е и 2-е главные управления, ведавшие разведкой и контрразведкой. 5-е управление занималось идеологическими диверсиями, и его действия контролировались идеологическим отделом ЦК КПСС. В ходе следствия по делу Щаранского проводились допросы американских журналистов, что означало вовлеченность контрразведки. Разведывательные управления контролировались, в основном политически, а не оперативно, лишь председателем КГБ Ю. В. Андроповым. Поводом для такой смены властных функций стало решение, принятое, возможно, в КГБ, приравнять сообщения на Запад политической информации к передаче секретных сведений. Партийные органы явно теряли способность бороться с оппозицией политическими и административными методами по причине старости и болезней основных лидеров. Возникавший вакуум власти начинал заполняться представителями служб внешней разведки и контрразведки, имена которых, по понятным причинам, не были известны. Этот процесс только начался, но он мог продолжаться много лет.
Александр Гинзбург и Анатолий Щаранский
Александр Гинзбург, об аресте которого по обвинению в незаконных валютных операциях я уже сообщал в главе 39, предстал перед судом в июле 1978 года, но не в Москве, а в Калуге. Гинзбург жил в Тарусе в Калужской области и по существовавшему законодательству подлежал по данному уголовному делу местной юрисдикции. Но в тот же день в Москве предстал перед судом Анатолий Щаранский, обвиненный в передаче ЦРУ секретных сведений оборонного характера. Эти суды привлекли очень большое внимание западной прессы. Два раза делал заявления в защиту подсудимых президент США Джимми Картер. Обсуждалась возможность торгового бойкота СССР. К настоящему времени по каждому из этих процессов существует обширная литература, а о деле Щаранского и его дальнейшей судьбе написано несколько книг. Поэтому я не буду излагать здесь детали даже по тем вырезкам из газет и журналов, которые уже в июле 1978 года заполнили в моем архиве большую папку.
Заседания суда продолжались несколько дней и демонстрировали исключительную примитивность советского правосудия. Никаких документальных доказательств виновности обвиняемых, улик и результатов экспертиз, не было предъявлено. Не существовало и независимой защиты. Все обвинения базировались на устных показаниях двух свидетелей, по одному на каждое дело. Эти свидетели были явными провокаторами, «раскаявшимися сообщниками». Они, незадолго до арестов обвиняемых, выступали в прессе, обычно в «Известиях», с объяснениями причин своего «раскаяния». Приговоры, как и в случае Орлова, оказались очень суровыми. Гинзбурга приговорили к восьми годам заключения в лагере строгого режима, Щаранского – к тринадцати годам. Вызывающий характер приговоров был очевидным. Посвящая этим судам почти весь номер от 24 июля 1978 года, американский журнал
Это предположение оказалось верным. В США были ранее арестованы два советских агента, Р. Черняев и В. Эгерт. Следствие и суды в США тянутся долго. Только в апреле 1979 года эти лица были приговорены за шпионаж к пятидесяти годам заключения каждый. Столь большие сроки делали советских агентов более ценными для обмена. В итоге переговоров между ЦРУ и КГБ через нейтральных посредников двух советских агентов обменяли на пять советских заключенных, томившихся в лагерях. Кроме А. Гинзбурга были освобождены Эдуард Кузнецов и Марк Дымшиц, осужденные в 1970 году на пятнадцать лет лишения свободы каждый по делу о попытке захвата самолета, баптистский проповедник Георгий Винс и украинский националист Валентин Мороз. Все они вышли на свободу, но в западном аэропорту 27 апреля 1979 года. Щаранскому пришлось ждать еще несколько лет. Его обмен на советского разведчика Евгения Землякова, двух чехословацких шпионов, одного польского и одного из ГДР, происходивший 11 февраля 1986 года на мосту Глинике, соединявшем Восточный и Западный Берлин, стал крупным событием и полностью транслировался по всем каналам британского телевидения. Насколько я помню, бывший президент США Джимми Картер прилетел в Берлин и встречал Щаранского на западной стороне моста. Вскоре Анатолий Щаранский улетел в Израиль, сменил имя на Натан, создал новую партию «Сионистский форум», был избран в кнессет и через несколько лет стал министром промышленности и торговли в правительстве Израиля. Гинзбург поселился в Париже, стал обозревателем еженедельника «Русская мысль» и членом редколлегии журнала «Континент».
Приглашение в Лос-Аламос
На август мы с Ритой улетели отдыхать в Грецию. В Афинах оказалось шумно, душно и жарко, и, кроме Акрополиса, полуразрушенного и оголенного от скульптур, и смены караула у здания парламента, из фотографий этой поездки у нас к настоящему времени ничего не сохранилось. В Британском музее в Лондоне, наверное, больше античных греческих скульптур, чем во всей современной Греции. Знакомый греческий геронтолог Д. Лекос (D. Lekos) объяснил нам, что самый богатый музей греческой античной цивилизации находится в Ираклионе, столице Крита, так как на этом острове все раскопки производились лишь после объявления независимости в 1898 году и находки сразу поступали в местные музеи. В столицу Крита мы добрались морем с двумя остановками на других островах. В двадцати километрах от Ираклиона сняли комнату с видом на море у местного рыбака. Каждый день на обед нам предлагали жареную рыбу, которую мы сами выбирали из свежего улова. Рыба, оливки и вино были, судя по экспонатам музея в Ираклионе, главными компонентами диеты жителей античного Крита.
В Лондоне, куда мы вернулись к концу месяца, меня ждала довольно обширная почта. Рой в конфиденциальном письме сообщал о вызове на допрос в КГБ по поводу письма из США от профессора Стивена Коэна, найденного в посылке американской дипломатической почты, которая якобы по дороге выпала из грузовика. Этот грузовик перевозил посылки для посольства США, пришедшие на Ленинградский вокзал из Финляндии. Пакет в фирменной упаковке был отправлен из Нью-Йорка на имя Дэвида Шиплера, московского корреспондента The New York Times. В этом же открывшемся при ударе об асфальт картонном пакете находились и подарки Коэна вдове и сыну Николая Бухарина и письма для них. Сам Шиплер, которому из отделения милиции сообщили о «случайной находке» по телефону, отказался приехать и забрать ее. Объяснение по этому поводу пришло мне и от самого Коэна из Нью-Йорка. Он просил нас не беспокоиться, так как в посылке были лишь кисти и краски для Юрия Ларина, профессионального художника.
Главным сюрпризом среди накопившейся почты оказалось письмо от Харольда Эгнью (Harold Agnew), директора Лос-Аламосской национальной лаборатории. Он приглашал меня приехать в Лос-Аламос из Альбукерке, где у меня планировались две лекции в Университете штата Нью-Мексико. На медицинском факультете этого университета заведовал отделом биохимии мой старый друг, профессор Роберт Лофтфилд (Robert Loftfield), изучавший, как и я, возможные последствия ошибок синтеза белка. Я переписывался с ним с 1962 года, когда он опубликовал свой довольно сложный метод определения возможной точности синтеза белковых молекул. В недавнем прошлом мы дважды встречались на конференциях в Европе. Узнав, что я буду в ноябре в Далласе, он пригласил меня и в Альбукерке, предложив остановиться в своем, как он писал, «очень большом» доме. Действительно большой дом был Бобу необходим: вместе с родителями в нем жили пятеро из десятерых их детей. Сообщение о приезде Жореса Медведева в Альбукерке и лекции о молекулярных аспектах старения появилось в местной газете штата. В связи с этим Эгнью приглашал меня на среду 22 ноября и в Лос-Аламос прочитать общую, открытую для всех сотрудников дневную лекцию об Уральской ядерной катастрофе, а затем принять участие в более детальном обсуждении этого вопроса в узком кругу ведущих специалистов, главным среди которых он назвал Эдварда Теллера. Кто такой Теллер, объяснять не было необходимости. Изобретателя и конструктора водородной бомбы, навязавшего миру новый, самый дорогостоящий виток гонки ядерных вооружений, я конечно же знал, как и историю его научного открытия. Именно Теллер сумел убедить американскую администрацию, что такую бомбу никто в мире не сможет ни изобрести, ни собрать. Все расчеты для такой бомбы производились новым, только что сделанным для данной цели суперкомпьютером, подобных которому нигде еще не было. Атомные бомбы создавались в ответ на германский Урановый проект, но были использованы уже для завершения войны с Японией. Водородные супербомбы планировались тогда лишь для СССР.