Жорес Медведев – Опасная профессия (страница 176)
Конец 1978 года сопровождался усилением конфронтации между США и СССР не только из-за разногласий по правам человека, но и из-за назревавших международных конфликтов, которые могли привести к военному вмешательству супердержав. Для США серьезнейшая проблема неожиданно и стремительно возникала в Иране, для СССР – в Афганистане.
Иранский шах, имевший в стране абсолютную власть и проводивший проамериканскую политику и экономическую программу государственного капитализма, медленно угасал от лейкемии (лимфомы). Секретный диагноз был известен лишь лечившим его французским врачам. В конце 1978 года жизнь шаха поддерживалась уже только с помощью переливания крови. Болезнь подрывала устои династии, так как старший сын шаха еще не достиг двадцатилетнего возраста, требуемого по традиции для занятия престола. Возникавший вакуум власти, сопровождавшийся беспорядками и протестами, могла заполнить лишь исламская верхушка во главе с исключительно популярным аятоллой Хомейни, так как политических партий в стране не было. Армия, формировавшаяся из призывников, а не профессионалов, не могла установить диктатуру. Появлялась уникальная возможность теократической власти с непредсказуемыми последствиями для всего мусульманского мира.
Ни в одной из современных стран религия не являлась главным источником и опорой политической власти и атеизм не рассматривался как преступление. В католической в Средние века Европе был, однако, период господства инквизиции, когда еретиков и «ведьм» пытали и казнили по подозрению в безбожии. Почти абсолютная власть духовенства существовала в Испании в 1481–1498 годах при знаменитом Томасе Торквемаде, главе испанской инквизиции. В Азии Тибет и далай-лама могли до 1950 года служить примером теократии, но достаточно гуманной. Никто не ожидал, что неверие в Бога снова станет преступлением и что политическая власть может перейти в руки духовенства в крупной современной стране. Между тем именно такая перспектива оказалась к концу 1978 года реальной в Иране, единственной открыто проамериканской стране на Ближнем Востоке. Для США это могло стать катастрофой, и Пентагон готовил различные варианты военного вмешательства для сохранения династии Пехлеви.
Для Советского Союза серьезной международной проблемой оказалась Афганская революция и приход к власти марксистско-ленинской Демократической партии. Удержать власть в отсталой мусульманской стране без массивной военной помощи со стороны СССР эта партия не могла.
В Нью-Йорке
В Нью-Йорке, куда я прилетел к вечеру 31 октября, первым на следующий день был визит в издательство «W.W. Norton». Моя подготовка к докладу в Лос-Аламосской лаборатории оказалась настолько продуктивной, что я, фактически за сентябрь-октябрь, написал небольшую книгу «Уральская ядерная катастрофа», рукопись которой, в отличие от недавно изданной книги о советской науке («Soviet Science»), была на русском языке, а не на английском. Я рассчитывал, что она, может быть и с сокращениями, попадет в самиздат в СССР и таким образом будет пополняться. Предлагал я эту рукопись и издательству «W.W. Norton», обещая активное сотрудничество с переводчиком. Перевод терминов я сделал уже в рукописи. Некоторые дополнения можно было включить при редактировании перевода. 1 ноября договор на издание был подписан, и вечером того же дня Дж. Мейрс, мой редактор и издатель, пригласил меня и переводчика Джорджа Саундерса (George Saunders) на обед в ресторан. Был приглашен и С. Коэн, живший в Нью-Йорке. Как я понял во время обеда, эти трое американцев дружили со студенческих лет. В молодости они были марксистами, и этим объяснялись их интерес к СССР и знание русского языка. У Стива Коэна имелись и российские корни. Его дед иммигрировал в США из Литвы в начале века.
Коэн, как оказалось, тоже недавно стал членом Совета по международным отношениям, и ему было поручено представить меня на заседании на следующий день. Члены Совета, как правило, люди занятые, и заседание рассчитывалось на семьдесят пять минут: пять минут на представление, двадцать на доклад и пятьдесят на дискуссию. Неофициальный обмен мнениями продолжался во время обеда в том же здании Harold Pratt House на 68-й улице. Список приглашенных, около шестидесяти человек, я получил перед началом заседания в 17.15. Представителей прессы не было, дискуссия считалась конфиденциальной.
Текст выступления я заранее не готовил. Политику Картера по защите прав человека я считал совершенно неэффективной, прежде всего потому, что она носила избирательный характер, формулировала свои принципы лишь в отношении Советского Союза, не распространяясь на другие страны, и не являлась продолжением каких-либо традиций в американо-советских отношениях. Наиболее резко американская администрация отреагировала (отменив даже два торговых контракта) на дело Щаранского. Подняв ставку в политической игре сразу слишком высоко, но в вопросах, которые для всего остального мира, безусловно, казались очень мелкими, негосударственными и касавшимися людей, почти никому не известных, американская администрация лишала себя возможности вести какие-либо прямые переговоры с советскими лидерами по всем другим международным проблемам. В 1972–1974 годах, когда между администрациями США и СССР установился открытый и плодотворный политический диалог, президенты Никсон и Форд решали все проблемы путем прямых переговоров с Брежневым, встречаясь в дачных резиденциях и демонстрируя дружбу. Генри Киссинджера приглашали даже на «царскую» охоту на кабанов в Завидово. (Стрелять по животным и даже брать в руки ружье он, впрочем, отказался. Не захотел и поплавать вместе с Брежневым в его домашнем бассейне.) У Картера никаких личных контактов с советскими лидерами не было, даже по телефону. Обмен мнениями мог осуществляться лишь на уровне госдепартамента и советского Министерства иностранных дел, а различные заявления Картера воспринимались даже в МИДе как его личная позиция и оставались обычно без ответа. О каком-то позитивном влиянии политики Картера на положение в СССР не могло быть и речи. После суда над Анатолием Щаранским Картер личным приказом отменил уже согласованные ранее поездки в Москву американского министра здравоохранения и социальных служб, делегации по делам охраны природы и ряд других визитов. Возникла угроза ликвидации американского павильона на ежегодной Московской книжной ярмарке в сентябре. Появился проект о запрете на продажу зерна в СССР. Но в Советском Союзе в 1978 году собрали очень хороший урожай зерновых. Возражали и экспортеры: такая мера, создавая излишки зерна в США, могла снизить мировые цены. Эти акции помогали лишь консерваторам из Идеологической комиссии ЦК, которые всегда выступали против расширения культурного обмена с Западом.
Из вопросов и кратких комментариев присутствовавших на моем докладе в Совете по международным отношениям я мог понять, что Картер не пользуется в этом кругу ни уважением, ни авторитетом.
Коннектикут и другие штаты. Александр Некрич в Гарварде
В пятницу утром я приехал поездом в город Сторрс в штате Коннектикут, в университете которого была объявлена моя лекция об Уральской ядерной катастрофе и о проблемах охраны окружающей среды. Спонсорами визита были биологи и Центр по изучению славянских и восточноевропейских стран. В этом Центре работал профессор Рудольф Токес, которого я знал по прошлым приездам в США. Токес, иммигрант из Венгрии, считался в США главным специалистом по диссидентам. Он так же, как и я, приходил к выводу о том, что личное вмешательство американского президента в судьбу отдельных людей могло лишь помешать созданию более широкой внутренней оппозиции.
На субботу и воскресенье я поехал в близкий отсюда американский Кембридж, чтобы встретиться с историком Александром Моисеевичем Некричем, другом Роя. Я уже писал ранее, что А. Некрич, прославившийся своей книгой «1941. 22 июня», изданной в Москве в 1965 году, эмигрировал из СССР в 1976 году. Познакомился я с ним в 1966-м, когда он приезжал в Обнинск, чтобы прочесть лекцию в обнинском Доме ученых. Несколько раз мы встречались в 1977 году в Великобритании, где Некрич провел почти полгода, ожидая визу в США. Его приглашал туда на год Гарвардский университет, но в визе с правом на работу в США ему отказывали как бывшему члену КПСС. Друзья из США писали Некричу, что преодолеть это препятствие очень просто, нужно лишь письменно объяснить, что вступление в ВКП(б) в 1943 году было вынужденным, «по приказу». Некрич категорически отказывался. «Я в Советском Союзе должен был все время врать, – говорил он мне как-то в Лондоне, – неужели и здесь мне нужно снова врать и скрывать свою биографию? Я вступал в партию добровольно, на фронте, и гордился членством…» В конечном итоге, по ходатайствам коллег, Некрич получил визу, но с какими-то ограничениями.
Наша встреча была очень теплой. Несмотря на субботу, Саша повел меня на кафедру, а не домой. Семейных проблем Некрича я не знал. Рой сообщал в одном из писем, что перед отъездом Саша развелся с женой и уезжал один. Детей у них не было. Кабинет Некрича, большой, наполненный книгами, был, по сути, частью библиотеки Русского исследовательского центра: