Жорес Медведев – Опасная профессия (страница 131)
Главная проблема Якубовича в тот период заключалась в том, что сфабрикованный в 1931 году процесс над Союзным бюро не пересматривался и его жертв, включая Якубовича, не реабилитировали. Реабилитация важна была не только морально. При реабилитации срок заключения в ИТЛ прибавлялся к трудовому стажу, что увеличивало размер пенсии, и выдавалась двухмесячная зарплата «с последнего места работы», но по текущим ставкам окладов. Снимались и ограничения на выбор места жительства, а также предоставлялось право на квартиру в том городе, где она была потеряна, так что в случае реабилитации Якубович мог бы получить комнату или квартиру в Москве.
Массовая посмертная и прижизненная реабилитация политических заключенных после XX и XXII съездов КПСС не распространялась, вопреки элементарной юридической логике, на тех, наиболее известных, жертв сталинского террора, которые были осуждены и чаще всего расстреляны по приговорам, вынесенным на «открытых показательных» процессах, проходивших обычно в Колонном зале Дома Союзов. Сотни тысяч зиновьевцев, рыковцев или бухаринцев были реабилитированы, как правило, посмертно, тогда как сами Г. Зиновьев, А. Рыков, Н. Бухарин и десятки их ближайших соратников оставались (даже в 1976 году) в списках «изменников родины и врагов народа». Такое нелепое положение было связано с тем, что эти лица имели международный статус, были знаменитыми марксистами и революционерами. По требованию Сталина все коммунистические партии, входившие в Коминтерн, особыми резолюциями одобряли вынесенные смертные приговоры и клеймили осужденных как «изменников и шпионов». Против них с «разоблачениями» и обвинениями в предательстве интересов рабочего класса после каждого из приговоров выступали на съездах и собраниях такие деятели, как Пальмиро Тольятти, Морис Торез и Гарри Поллит. Такая открытая поддержка западными коммунистами сталинского террора стала после 1956 года угрозой самому существованию ряда западноевропейских компартий. Между тем было уже известно, что «показания» жертв террора добывались для «открытых судов» с помощью самых изощренных пыток и истязаний.
Отсутствие реабилитации у М. Якубовича объяснялось тем, что процесс по делу «О Союзном бюро меньшевиков» Сталин решил сделать открытым и показательным. Он, по своему обычаю, хотел показать народу, что неудачи в экономике и в коллективизации были вызваны не ошибками руководства страны, а подрывной деятельностью «иностранных агентов», «врагов народа» и «вредителей». Процесс в таких, уже опробованных, случаях проводился по заранее разработанному сценарию, а ложные показания для сценария и его «репетиций» добывались пытками.
В 1967 году Якубович по настоятельной рекомендации московских друзей составил письмо генеральному прокурору СССР с подробными объяснениями фальсификаций на «процессе» и с рассказом о невероятных пытках, которым подвергались арестованные для дачи ложных показаний. Копии этого письма Михаил Петрович передал друзьям, среди которых был и Рой. Он включил полный текст этого уникального свидетельства в свою книгу. Таким образом этот документ и попал полностью в английское издание книги Роя в 1971 году (Iakubovich’s Deposition // Let History Judge. N.Y.: Knopf, 1971. P. 125–131). В 1972 году он был опубликован во французском, немецком, итальянском и испанском изданиях этой книги.
Якубович свидетельствует:
Далее Михаил Петрович пишет:
Письмо было датировано 5 мая 1967 года.
Якубович передал это письмо в середине мая и Солженицыну, которого считал своим другом. Между ними установилась переписка. Я об этом тогда знал и два раза встречался в мае с Якубовичем на квартире Марлена Кораллова. Солженицын с начала мая жил в Переделкине на даче Чуковских и занимался подготовкой и распространением 250 экземпляров своего знаменитого «Письма Четвертому Всесоюзному Съезду Союза Советских Писателей», которое с помощью друзей рассылалось 15–16 мая, за два дня до съезда.
Как стало известно лишь несколько лет назад, к маю 1967 года первый том «Архипелага» был уже закончен и находился на хранении в Эстонии и в Ленинграде. Но ни Чуковские, ни я о существовании этой работы тогда не знали. В этой рукописи в главе «Закон созрел» рассказывалось и о процессе Союзного бюро, о котором Солженицын узнал исключительно из рассказов Якубовича. Все другие участники процесса были либо приговорены к высшей мере, либо умерли в лагерях. Якубович был среди них самым молодым. Однако Солженицын в своей версии умалчивал о пытках на следствии, решив показать Якубовича энтузиастом и скрытым большевиком, готовым давать ложные показания добровольно «для пользы дела». Изложение революционной биографии Якубовича Солженицын давал по прежним рассказам, но без ссылки на источник и очень недружественно, с сарказмом:
Однако в мае 1967 года, прочитав копию заявления Якубовича в Генеральную прокуратуру, Солженицын понял, что изложенный им ход следствия слишком сильно отличался от действительности. Скрывать применение пыток на предварительном следствии было теперь нельзя. Но менять нарисованный раньше портрет энтузиаста-сталиниста Солженицын не захотел. Дав сцену добровольного согласия Якубовича на ложные показания, Солженицын добавил к ней абзац, основанный на новом документе:
Нелепость этой последовательности событий совершенно очевидна. Арестованный Якубович добровольно и с энтузиазмом сразу соглашается стать ключевым свидетелем обвинения, а его после этого долго и без нужды пытают, доводя до попытки самоубийства, рискуя сорвать этим всю постановку судебного спектакля. В дальнейшем изложении Солженицыным всего этого дела (с. 405–408) также много намеренных искажений с попыткой распространить модель добровольного сотрудничества со следствием на другие показательные процессы:
Самая трудная миссия
Первый том «Samizdat Register» со своим очерком «From the History of Ideas. Part I» («Из истории идей». Часть 1) Якубович получил от меня через Роя. Возможно, что это была его первая публикация за 45 лет. Очерк занимал в книге сорок страниц и был переведен на английский Тамарой Дейчер, вдовой писателя и историка Исаака Дейчера (Isaak Deutscher), автора знаменитой трехтомной биографии Льва Троцкого, изданной в 1954–1963 годах и известной на Западе почти каждому марксисту. На очереди у меня были вторая часть воспоминаний и еще два очерка Якубовича – о Зиновьеве и Каменеве, которых он хорошо знал. Рой послал Якубовичу и копию своей рецензии на второй том «Архипелага». Ответ Михаила Петровича пришел с некоторым опозданием, он писал: