Жорес Медведев – Опасная профессия (страница 109)
Заседание 8 октября, на котором слушались мои показания, началось в 10 часов утра. Зал заседаний комитета по иностранным делам оборудован таким образом, что эксперт, дающий показания, сидит отдельно лицом к столу председателя и других членов комитета. Между экспертом и сенаторами стоит стол для двух стенографисток. Заседания открытые, но публика и пресса, около пятидесяти – шестидесяти человек, сидят за спиной эксперта, и он их не видит. Кроме сенаторов вопросы эксперту никто не задает. В составе комитета Фулбрайта числилось шестнадцать сенаторов, но кворума не требовалось, так как никакие решения не выносились. Даже если присутствует один председатель, заседание должно состояться. (На слушаниях 21 августа во время дачи показаний Киссинджера присутствовали семь сенаторов.) В заседании 8 октября кроме Фулбрайта участвовали сенаторы С. Пелл (C. Pell) и К. Кейз (C. Case).
Уильям Фулбрайт, пожилой (ему шел семидесятый год), благородного вида джентльмен, тепло представил меня аудитории. Письменный текст доклада вместе с биографической справкой был роздан присутствующим.
В устном вступлении я объяснил, что могу представлять лишь некоторую часть либеральной советской интеллигенции, людей, которые не заинтересованы в эмиграции, а хотят жить в своей стране, имея при этом те же свободы и права, которыми пользуются граждане других, хотя пока еще далеко не всех, стран Востока и Запада. Первые несколько минут я говорил о проблемах эмиграции, объясняя, что Всеобщая декларация прав человека ООН, на которую ссылаются в этой дискуссии, не подразумевает эмиграцию или иммиграцию, так как эти явления имеют разные причины и регулируются внутренним законодательством любой страны. Правовой для каждого человека является свобода выезда и возвращения. Поправка Джексона, которая настаивает лишь на свободе эмиграции из СССР, реально обеспечивает только интересы Израиля и реализуется в виде необратимой высылки с предварительной потерей гражданства. Более 50 % всех семей, покинувших в последние два года СССР, – это в настоящее время лица без гражданства, живущие на правах беженцев в лагерях ООН для перемещенных лиц и ожидающие разрешения на въезд в США, Канаду, Францию, Австралию и в другие страны.
Вторым разделом моего выступления являлась критика поправки Джексона к американскому торговому договору с СССР. Я объяснил, что многие требования Джексона – например, сокращение сроков охлаждения для пожелавших покинуть СССР работников секретных и военных учреждений и освобождение от призыва на обязательную военную службу членов семей потенциальных эмигрантов – являются слишком очевидным вмешательством во внутренние дела независимой страны и поэтому неизбежно будут отвергнуты. Торговля с США составляет в настоящее время менее 1 % внешней торговли СССР и не является жизненно важной для советской экономики. Я предсказывал, что в случае принятия поправки Джексона к торговому договору этот договор будет просто аннулирован правительством СССР. Вместе с ним потеряют силу и все другие договорные проекты, и холодная война возобновится. Разрядка будет забыта, но от новой конфронтации США могут пострадать больше, чем СССР. Эмиграция из СССР будет сразу же и значительно сокращена. В иной форме об этом говорил ранее и Киссинджер. В моем выступлении были затронуты и многие другие проблемы: цензура прессы, репрессии, возможность политической оппозиции и т. д. Во всех случаях я давал историческую перспективу.
После выступления начались вопросы, часто в форме заявлений, они касались структуры власти в СССР, роли марксистской идеологии, полномочий послов, отношений СССР с Кубой и Китаем, высылки Солженицына и его «Письма советским вождям» и множества других тем. Было задано несколько вопросов по проблемам старения и питания, поводом для них оказалась, видимо, биографическая справка о докладчике. В томе слушаний общая дискуссия заняла впоследствии больше двадцати страниц.
Слушание закончилось в 12.35. Фулбрайт пригласил меня, двух своих коллег и еще нескольких человек на ланч в служебном ресторане сената. В неофициальной беседе он объяснил, что Джексон очень плохо разбирается в международной политике, но намеренно выдвигает именно невыполнимые условия. Какова в этом случае реальная цель Джексона, оставалось неясным.
Вечер 8 октября я провел с Джереми Стоуном, директором Федерации американских ученых, который организовал в мае мою встречу с сенатором Джексоном. По мнению Стоуна, опытного, профессионального лоббиста, всем процессом изменений во взаимоотношениях США и СССР реально управлял в Вашингтоне американский военно-промышленный комплекс в союзе с Пентагоном.
О моем выступлении в сенате сообщили в вечерних газетах в тот же день: «Советская эмиграционная политика – это высылка, говорит ученый», под таким заголовком вышел репортаж в
Дарем. Университет Дьюка
Между слушаниями в сенате и конференцией Геронтологического общества в Портленде в конце октября образовался разрыв в три недели в результате переноса даты слушаний с 22 на 8 октября. Образовавшийся интервал я смог достаточно быстро заполнить разными визитами и лекциями по приглашениям, которые поступали в течение всего года. Выбор темы обычно предоставлялся лектору, и теперь я исходил из тех, по которым готовился для поездок в Вашингтон и Портленд. В четверг 10 октября у меня было сразу две лекции, днем и вечером, в Университете Дьюка (Duke University), большой кампус которого находился возле Дарема, центра американской табачной индустрии Северной Каролины. Джеймс Дьюк, разбогатевший на табачных плантациях и производстве сигарет, был также знаменитым меценатом. Он создал в 1925 году большой фонд для объединения нескольких местных колледжей в университет.
Первая лекция «Генетические аспекты старения» планировалась днем в университетском Центре по изучению старения и развития человека совместно с Программой по генетике. Приглашение посетить этот университет я получил в начале сентября от директора Центра международных проблем Маргарет Белл (Margaret Bеll), но основным спонсором в этом случае был профессор кафедры экономики и председатель Русской и Восточно-Европейской программы Владимир Тремл (V. Treml), с которым мы переписывались с 1973 года. Он был одним из крупных авторитетов в США по советской экономике. Его узкой специализацией были теневая экономика и экономическое значение торговли алкоголем. Тремл был русским и писал мне на русском языке. Но его биографии я не знал. Поскольку он оказался моложе меня, то я понял, что он родился в США. Его интерес к России был, очевидно, семейной традицией. В США, как я убедился позднее, не было полноценных специалистов, глубоко знающих советскую экономику. В действительности изучались лишь ее негативные стороны. Поддержка всех исследований грантами приводила к одностороннему политическому уклону в гуманитарных областях. На изучение каких-либо положительных аспектов социализма получить грант было нереально. Всестороннее изучение экономики СССР осуществлялось лишь в Европе при госбюджетном финансировании университетов.
Вторая, уже общеуниверситетская, лекция «Интеллектуальная жизнь в Советском Союзе и проблемы разрядки» была назначена на вечер того же дня.
На следующий день проводились встречи и обмен мнениями в Центре, которым руководил Владимир Тремл, а также экскурсия по университету и городу. Политическая атмосфера в Университете Дьюка была либеральной, что отражало сельскохозяйственную экономику всего штата, которая специализировалась на выращивании табака, а дальше к югу и хлопка. Промышленность в сравнительно небольших городах была преимущественно табачной и текстильной. Благосостояние населения штата зависело от международной торговли. Советский Союз был одним из важных импортеров американского табака, а с недавнего времени и текстиля. Особую, джинсовую, грубую хлопковую ткань (деним) умели делать пока только здесь.
12 октября к вечеру я приехал из Северной Каролины в Нью-Йорк, остановившись, как и при первом посещении этого города, в отеле «Рузвельт». Моя следующая лекция, опять о проблемах разрядки, политической оппозиции в СССР и поправке Джексона, планировалась в Гарвардском центре науки и международных проблем по приглашению профессора Пола Доти на четверг 17 октября, поэтому несколько дней я мог провести в Нью-Йорке. Каких-либо встреч здесь я не планировал. Все русские издательские центры в Нью-Йорке, ежедневная газета «Новое русское слово», «Новый журнал» и «Хроника прав человека», занимали в текущем политическом диспуте сторону сенатора Джексона, а не Киссинджера, и я не хотел терять время на бесполезные споры. Эмигрантская пресса не умела спорить корректно, по существу, и быстро переходила к обвинениям и оскорблениям. На моем выступлении в сенате 8 октября неизбежно присутствовали сотрудники русской службы «Голоса Америки», радиостанции «Свобода» и, возможно, корреспондент от «Нового русского слова», которые, несомненно, уже подвергли мои показания острой критике. Как я узнал впоследствии, на слушаниях присутствовал и специальный эмиссар от Народно-Трудового союза солидаристов из Франкфурта Авраам Шифрин. В мае в Стэнфордском университете он пытался прервать мою лекцию. Поэтому я навел о нем справки у друзей. Шифрин был ветераном войны. Окончил после войны юридический институт и работал до эмиграции следователем в Тульской области. Он был осужден в 1954 году, по его словам, «за шпионаж в пользу Израиля и США» и после освобождения эмигрировал в Израиль, оттуда переехал в ФРГ и вступил там в НТС. Шифрину, наверное, поручили задать мне на слушаниях несколько вопросов, но регламент заседания не позволил ему этого сделать.