Жорес Медведев – Опасная профессия (страница 110)

В Нью-Йорке я посетил две выставки, побывал в кинотеатрах и встретился с Патрицией Блейк, журналисткой Time, ответственной в нем за проблемы советской культуры и литературы. Я писал в главе 24 о ее работе над биографией Солженицына. Она рассказала, что Солженицын согласился встретиться с нею в Цюрихе в прошедшем августе, однако от регулярного сотрудничества, так необходимого биографу, отказался. В качестве своего биографа он выбрал редактора журнала Index on Censorship Майкла Скэммела (Michael Scammell). Преимуществом Скэммела было свободное владение русским разговорным языком. Патриция читала на русском свободно, но разговорным языком владела плохо. Отличное владение русским Скэммел приобрел, по словам Патриции, после двухлетнего обучения в секретной британской школе разведчиков. Патриция, продолжавшая следить за всеми публикациями Солженицына, была сильно разочарована его философско-историческими очерками «Раскаяние и самоограничение» и «Образованщина», опубликованными в сборнике «Из-под глыб» (Париж: YMCA-Press, 1974).

Я не забыл, однако, просьбы Владимира Дудинцева в его письме в июне прошлого года. Он тогда просил меня посетить в Нью-Йорке издательство «Dutton» и поговорить с его новым директором Дж. Макреем III относительно гонорара за американское издание романа «Не хлебом единым». Эта встреча состоялась 14 октября в помещении издательства на Парк-авеню. Макрей, однако, отказывался поднимать старые архивы своего отца. Он подготовил лишь чек на 384 доллара за рассказ «Новогодняя сказка», напечатанный в журнале, но был готов заключить договор с крупным авансом на будущий новый роман.

Гарвардский университет

Моя следующая остановка планировалась в Гарвардском университете в Кембридже. Снова, как и в апреле, меня пригласил в университет профессор Пол Доти, директор Центра международных проблем. Я познакомился с ним еще в 1961 году на Биохимическом конгрессе в Москве. В Гарвардском университете он руководил кафедрой биохимии и молекулярной биологии, однако очень серьезно и профессионально занимался проблемами сокращения ядерных вооружений и был официальным советником президента США. Показаниям профессора Доти и его коллеги профессора химии Гарвардского университета Джорджа Кистяковского (George Kistiakowsky) было посвящено отдельное заседание слушаний комиссии Фулбрайта 12 сентября по гарантиям разоружения, которые обеспечивались проектом договора SALT-1.

Моя лекция 17 октября в восемь вечера была из серии Jodidi Lecture, которую основал меценат, выделив на это какой-то грант, и состоялась она в аудитории Открытого дома (Open House). Присутствовало около двухсот человек, в основном сотрудники, а не студенты. Местная газета The Harvard Crimson поместила на следующий день отчет о ней на первой странице под не очень точным заглавием: «Soviet Scientist Blasts Jackson on Trade Bill» («Советский ученый обрушился на Джексона и закон о торговле»).

В субботу и воскресенье я оставался в Кембридже. Отсюда мне предстояла поездка поездом в Буффало, индустриальный город на северной границе штата Нью-Йорк вблизи Ниагарского водопада.

Утром в субботу позвонил в гостиницу профессор Доти. «В “Нью-Йорк Таймс” опубликован обмен письмами между Киссинджером и Джексоном, – сообщил он, – кажется, проблема с разрядкой разрешена. Посмотрите, я хочу знать ваше мнение, вечером встретимся…» Я вышел, чтобы купить газету. Но нашел ее не сразу. The New York Times – безусловно, лучшая и самая большая газета мира. В субботу она выходила, наверное, на ста страницах, а в воскресенье еще больше (весила до трех килограммов). Но ее развозили в багажном отделении автобусов и продавали не по всей Америке, а в основном в штате Нью-Йорк и по Восточному побережью. В Бостоне и Кембридже она появлялась поэтому позже местных газет. Газеты в США продавались не в киосках, а в полуавтоматах. В обычные дни надо было опустить в них 10 центов, в субботу – 25, в воскресенье – 50, затем открыть окошко и взять верхний номер из стопки.

Сообщение об обмене письмами между Киссинджером и Джексоном публиковалось на первой странице, но полные тексты писем мелким шрифтом воспроизводились в международном разделе. Я их вырезал и храню до настоящего времени.

Поправка Джексона. Соглашение, которого не было

Обмен письмами между государственным секретарем и сенатором Джексоном произошел 18 октября, однако по содержанию письма Киссинджера видно, что оно было подготовлено несколько раньше. 9 октября Киссинджер улетал в Египет, это было началом его поездки по Ближнему Востоку. Ему предстояло посетить семь стран, и он возвращался в Вашингтон лишь 17 октября. Может быть, он и смог прочитать уже в пятницу ответ Джексона, но вряд ли успел одобрить публикацию текстов писем, создававшую впечатление согласованного обмена. По содержанию этого обмена необходимо было бы и третье письмо – проясняющий ответ Киссинджера Джексону, так как между двумя письмами от 18 октября наблюдалось явное несоответствие.

Киссинджер в общих чертах информировал Джексона о том, что советское руководство обещало прекратить какую-либо дискриминацию в отношении лиц, высказавших намерение эмигрировать из страны, и будет действовать в строгом соответствии со своими законами. Подавших заявления на эмиграцию не будут увольнять с работы или понижать в должности. Однако эта практика не может распространяться на тех, кто работает в секретных или военных учреждениях, так как существует законная система лишения потенциальных эмигрантов допуска к секретной информации. Эмиграционный налог, уже отмененный ранее, не будет реактивирован. Общее количество выдаваемых эмиграционных виз будет увеличиваться от уровня 1973 года, когда оно достигло максимума в 34 000, пропорционально числу заявлений на эмиграцию.

Киссинджер выражал уверенность в том, что уступки, которые сделаны руководством СССР в результате действий сената и администрации США и сформулированы в настоящем письме, «приведут к нормальным торговым отношениям между США и СССР ко взаимной пользе обеих стран». Выполнение условий соглашения будет проверяться каждый год.

Ответ сенатора Джексона, опубликованный газетой, был сформулирован, однако, в виде условий, конкретизирующих необходимые уступки.

«…Наше понимание отказа от репрессивных мер состоит в том, что по отношению к желающим эмигрировать и членам их семей не будет осуществляться призыв на военную службу… взрослые люди, желающие эмигрировать, не должны будут получать на это согласие своих родителей или других родственников… для тех, кто пожелал эмигрировать, но имел доступ к действительно секретной информации, задержка в получении разрешения на эмиграцию не будет превышать трех лет с того момента, когда они утратили доступ к такой информации… Мы понимаем, что число эмиграционных виз будет быстро расти… минимальным количеством выданных виз, которое будет считаться выполнением условий договоренности, должно быть 60 000 в год… причем этот контрольный показатель не должен включать лиц, которые эмигрируют в страны Европы по договоренности с их правительствами…» (Это был намек на относительно свободную эмиграцию советских немцев Поволжья в ФРГ. Потенциальное число таких эмигрантов приближалось к миллиону.)

П. Доти пригласил меня на вечер в ресторан, чтобы обсудить значение этого прорыва. Он был уверен, что поправка Джексона теперь не пойдет на утверждение в сенат как излишняя и что все договоренности по сокращению стратегических вооружений, достигнутые Никсоном и Киссинджером, будут ратифицированы. Я, напротив, попытался объяснить, что обмен письмами – это попытка Джексона и его спонсоров вызвать досрочный протест со стороны советских лидеров, которые условий Джексона не принимали и принять не могут. По тактическим соображениям Джексону было важно, чтобы руководство СССР публично отвергло те ранее не публиковавшиеся конкретные условия для разрядки, которые не расшифровывались в самой поправке. Такой протест советских лидеров делал неизбежным голосование в сенате и увеличивал большинство в пользу поправки. Письмо Джексона означало похороны разрядки с возможностью обвинить в этом советское руководство.

Между тем обмен Киссинджера и Джексона письмами, опубликованными 19 октября, вызвал ликование в Израиле и среди советских диссидентов. Правительство Израиля начало обсуждать срочную программу строительства домов и поселений для размещения большого потока эмигрантов из СССР.

Академик Сахаров, бывший одним из главных сторонников поправки Джексона, продиктовал 21 октября по телефону в «Хронику Пресс» в Нью-Йорке «Открытое письмо Генри Джексону и Генри Киссинджеру», которое публиковалось под заголовком «Благодарность моих соотечественников». Сахаров ошибочно воспринимал обмен письмами 18 октября как «соглашение между конгрессом и правительством США о принципах предоставления статуса наибольшего благоприятствования», назвал это соглашение «историческим актом, крупной победой свободолюбивых традиций американского народа», которое, заявляет он, «вызывает у меня и многих моих соотечественников огромное восхищение…» (Посев. 1974. № 12. С. 14–15).

Однако никакого соглашения не было. Возник лишь повод для отмены всех прежних, действительно исторических соглашений. Принятие сформулированных Джексоном минимальных требований потребовало бы изменения советского законодательства. Обязательная военная подготовка для всех граждан мужского пола с восемнадцати лет традиционно являлась в СССР конституционной нормой. Право престарелых или больных родителей на помощь от взрослых детей определялось законодательством. Для работников некоторых секретных отраслей, например в области военной авиации и ядерных технологий, статус невыездного лица, независимо от эмиграционных намерений, сохранялся для них по закону шесть лет. Допуск к документам с грифами «Государственная тайна» или «Совершенно секретно» создавал ограничения для выезда из страны и на проживание в СССР в пограничных районах в течение десяти, а иногда и пятнадцати лет. В некоторых секретных учреждениях и в государственных и партийных архивах вообще не существовало сроков давности. Менять все эти нормы в связи с поправкой Джексона никто не собирался.