Жиль Легардинье – Не доверяйте кошкам (страница 14)

Жеральдина повторяет попытку с чековыми книжками, используя более крупные скрепки. Она восхищенно разглядывает их, растроганная тем, что они больше не отскакивают ей в лицо, затем поворачивается ко мне:

— Ты хотела мне что-то сказать. Тебе нужен мой совет?

В ее взгляде читается нечто похожее на искреннюю доброжелательность. Меня всегда трогает подобное проявление внимания. Все мои колебания тут же улетучиваются.

— Да, я действительно хотела тебе кое о чем сообщить и попросить совета.

— Давай.

В эту минуту Мортань высовывает голову из своего кабинета. Обычно он сухо выговаривает нам, что личным беседам не место в банке, а если мы общаемся на производственные темы, то можно просто звонить из кабинета в кабинет, поскольку это производит впечатление на клиентов. Он нам говорил об этом не раз. Но сегодня утром, на удивление, он ограничивается глуповатой улыбкой:

— Прошу прощения, мадемуазель Дагуэн. Не могли бы вы зайти ко мне, когда у вас будет свободная минутка? Это по поводу досье мадам Болдиано.

Заметив меня, он добавляет:

— Доброе утро, мадемуазель Турнель. Прекрасно выглядите. Хорошо провели выходные?

Если бы Жеральдина знала, кто такой Альфред Нобель, она бы увидела на моем лице точно такое же выражение, какое было у него, когда первый изобретенный им брусок динамита с треском взорвался прямо перед ним. Я буквально остолбенела. А Жеральдина как ни в чем не бывало ответила:

— Зайду, как только освобожусь. Но пока я занята.

— Спасибо, Жеральдина.

Я поражена. Шавка залезла обратно в свою конуру. Жеральдина поворачивается ко мне:

— Так что ты хотела мне сообщить? Ты беременна?

Не дожидаясь ответа, она принимается хихикать, подпрыгивая на месте:

— Отец известен? Ты хочешь спросить меня, нужно ли оставлять ребенка? Знаешь, Жюли, ребенок — это чудо…

Все, Жеральдину понесло. Она складывает руки, как в молитве, обращает взгляд к небу — в данном случае к неоновым лампам — и вдохновенно говорит о любви, о счастье… Настоящий театр одного актера. Я касаюсь ладонью ее руки:

— Жеральдина, я собираюсь увольняться.

Она замирает.

— Ты хочешь уйти из банка?

— Да, подумываю.

— Ты встретила богатого мужчину и можешь больше не работать?

— Нет. Я больше не могу. Эта работа меня угнетает. Даже не сама работа, а то умонастроение, с которым ее нужно выполнять. Мне неудобно перед клиентами, я не согласна с иерархией приоритетов. Так больше не может продолжаться. Я не хочу смириться и безропотно сидеть здесь до пенсии — только не в моем возрасте. Попытаюсь найти место, которое подходит мне больше.

Жеральдина неподвижно стоит еще секунду и внезапно порывисто обнимает меня. Он прижимает меня к себе с искренним волнением. Ее огромный безобразный кулон впивается мне в грудь. Я не решаюсь отодвинуться. Теперь отпечаток ее нелепого украшения останется на мне до конца моих дней. Наконец она меня отпускает и смотрит мне прямо в глаза:

— Знаешь, Жюли, из всех коллег, с которыми мне доводилось работать, ты единственная, с кем мне действительно хотелось бы подружиться. Чтобы быть не просто приятельницами, а именно подругами. Ты хорошая девчонка. И мне очень жаль, что ты уходишь. Но все-таки подумай хорошенько, не губи просто так свою карьеру.

— О какой карьере ты говоришь? Если я останусь здесь, то загублю свою жизнь. У меня к тебе просьба: не могла бы ты узнать, когда я смогу уйти? Я хотела бы сократить срок обязательной отработки, даже если придется отказаться от отпуска.

Ее лицо становится задумчивым. В случае Жеральдины это всегда вызывает легкое беспокойство.

— Только без паники! Я все узнаю.

Моя первая в этот день встреча с клиентом прошла вовремя. Могу вам сказать, как точно узнать, во сколько клиент придет на встречу. Когда он идет о чем-то просить вас, он пунктуален. Если для него это очень важно, он даже приходит раньше. Зато когда ему нужно явиться по вашему приглашению, зная, что вы будете предлагать ему сделать «выгодное вложение», он всегда опаздывает, если вообще не отменяет встречу. Моему сегодняшнему клиенту понадобился кредит для покупки коллекционного автомобиля, который мог уплыть у него из рук. Я просмотрела его досье: женат, двое детей, хорошая должность, которая тем не менее не позволяет ему коллекционировать автомобили. Ну а когда я пролистала отчеты о его расходах, стало ясно, что он тратит больше денег на свое увлечение, чем на улучшение жизни своей семьи. Неужели я должна ввести в долги его семью только для того, чтобы утолить эту подростковую страсть, которая, возможно, и сама скоро остынет? К великому неудовольствию банка, я поступила по совести и попыталась убедить клиента, что он вряд ли получит кредит на эти цели…

Жизнь — странная штука. Теперь, когда я приняла решение об уходе, я смотрю на место своей работы другими глазами. Еще немного, и меня охватит ностальгия. Фабьен, глотающая кофе чашку за чашкой; плакат с красивой девушкой, которая своим видом пытается внушить нам, что безумно счастлива иметь здесь свой счет; Мортань и его глупые речи; Мелани и ее комнатное растение, с которым она разговаривает… Даже с ними мне уже не хочется расставаться. Хочется никогда никого не терять. В отношении Мортаня это, должно быть, объясняется стокгольмским синдромом, когда жертвы в итоге привязываются к своим мучителям. Ощущение еще более удивительное оттого, что я ухожу по доброй воле и в глубине души понимаю, что поступаю правильно. Снаружи меня ждет мое будущее. Снаружи течет настоящая жизнь. Снаружи есть Рик.

19

Одно из ценнейших качеств Ксавье — это умение держать слово. Вот и сейчас он не отступил от своего правила. Пообещал сделать красивую дверцу для моего почтового ящика — и сделал. Можно даже сказать, что перестарался…

Я вошла в подъезд, поглощенная мыслями о Рике и о своей профессиональной ориентации. Однако, сделав шаг вперед, уперлась взглядом в новую дверцу. Ксавье превзошел самого себя. Не удивлюсь, если за образец он взял свой бронированный лимузин. Хотя нет, знаю: для моего почтового ящика он сделал точную копию дверцы сейфа капитана Немо на «Наутилусе». Блестящие медные крепления, крупные заклепки, толстый металл, красивая патина. Все прекрасно подогнано, отполировано. Мне кажется, что это произведение искусства весит не меньше двух тонн и вот-вот обвалится, обрушив всю секцию почтовых ящиков. Рядом с другими дверцами из крашеного железа моя напоминает дверь в камеру Железной Маски.

Я должна обязательно поблагодарить Ксавье, поскольку он проделал огромную работу. Теперь никто не сможет украсть мои рекламные проспекты. Денежные средства банка были бы в большей безопасности за этой дверцей, чем в самом банке. Но мне все же хотелось бы что-нибудь попроще и поскромнее…

Так тебе и надо, Жюли. Отныне эта дверца — твой крест. Если бы ты не исковеркала почтовый ящик Рика, ничего бы этого не было. Поэтому твое наказание будет следующим: все соседи немедленно усомнятся в твоей адекватности, только взглянув на эту жуткую железную дверцу, а лет через пять, состарившись и ослабев, ты даже не сможешь ее открыть.

Из щели ящика торчит записка. Я с опаской вытаскиваю ее, памятуя о застрявших недавно пальцах. «Если хочешь снова увидеть свою почту, приходи за ключом, я в мастерской. Ксавье».

У подъезда его дома из машины выгружает вещи семейство, только что прибывшее с отдыха. Родители все в хлопотах, а дети уже играют во дворе. Вскрикнув, я чудом уворачиваюсь от их мяча, а они хохочут от радости.

Огромный лимузин Ксавье стоит возле гаража в окружении инструментов, устилающих землю. Его металлический корпус сияет и, наверное, сильно разогрелся на солнце, которого сегодня много. На ходу я пытаюсь подготовить благодарственную речь. «Это самая красивая дверца, какую я когда-либо видела!» Нет, это чересчур. Нужно придумать что-то другое. Я замечаю ноги Ксавье, торчащие из-под машины. Меня ждет сюрприз: рядом видна вторая пара ног и как будто даже слышен смех. Я в задумчивости останавливаюсь. Мне прекрасно знакомы старые кеды Ксавье, но кому принадлежат две другие ноги? На какую-то долю секунды в голове проносится мысль, что Ксавье наконец-то нашел себе подружку, которая тоже увлекается машинами. Но волосы на ногах противоречат этой гипотезе, или же она просто пренебрегает эпиляцией, потому что все свободное время посвящает своему грузовику. Черт, я уже стала как Жеральдина — придумываю себе фильмы на ходу. Видимо, она заразила меня, когда обнимала.

Из-под машины снова доносится смех. Слышатся приглушенные голоса. Мужские голоса! Они разговаривают на сленге автомехаников:

— Держи лонжерон, пока я вытяну палец.

— О'кей, ставь шпонку.

Если я буду продолжать стоять молча, то рискую провести здесь целый час, глядя на их ноги. Поэтому решаюсь подать голос.

— Ксавье?

Раздается громкий звук удара. Похоже, кто-то стукнулся головой о металл.

— Жюли? Это ты? Погоди, я сейчас вылезу.

Ксавье выбирается из-под машины. Он смеется. Ударился явно не он. Второе тело не шевелится, издавая слабые стоны. Ксавье отряхивается и весело спрашивает:

— Ты пришла за ключом?

Я не могу отвести взгляда от второй пары ног, владелец которой в свою очередь начинает выползать из-под машины. Ксавье добавляет:

— Ну, как тебе новая дверца?