Женя Юркина – Последний хартрум (страница 101)

Лицо матери озарилось ласковой, полной любви и утешения, улыбкой.

– Как же ты на него похож.

Под сводами подземных коридоров эхо шагов звучало глухо и назойливо, будто муха, пойманная в банку. Вскоре от быстрой ходьбы в груди запекло, и прерывистое дыхание с примесью хрипа напомнило Дарту о том, что его организм еще слишком слаб после исключения. Но остановиться он не мог, его преследовали мысли о Холфильдах: тех, что не озаботились судьбой Диггори и Силиции, не узнали об их смерти и не похоронили, как полагается; тех, что отвернулись от Бильяны, бросив ее в беде с ребенком на руках, и отказались от него.

Гнев кипел в нем, но у этого чувства не было выхода. Все, кому оно предназначалось, давно умерли, не осталось никого, кто принял бы расплату за содеянное. Никого, кроме…

Дарт ускорил шаг. За считаные минуты оставив тоннели позади, он прошел через скрытую дверь в библиотеке. Безлюдь встретил его темными комнатами и сквозняками, отчего в доме было неуютно и промозгло. Стены глухо затрещали, выражая беспокойство. Никогда прежде ему не приходилось так часто и надолго расставаться со своим лютеном.

Дарт стрелой промчался по коридору в маленькую комнату у лестницы. Оказавшись перед дубовым шкафом, он распахнул дверцы с такой силой, что едва не сорвал их с петель. Гардероб покачнулся, что-то незримое и живое заерзало в глубине, скрытое плотной занавесью: дорогие ткани, тонкое кружево, искусная вышивка – если собрать деньги, потраченные на эту роскошь, монеты заняли бы все пространство.

Когда Диггори Холфильд уехал, Дора стала полноправной хозяйкой дома и семейного фонда, растратив его на свой гардероб. Вот что имело для нее ценность – расшитые камнями тряпки.

– Привет, Дора! А вот и я, тот самый выкормыш.

Резким движением он сдернул платье с вешалки и швырнул на пол. Зеленые ленты метнулись следом, пытаясь помешать, но угодили в ловушку. Дарт выдернул их, точно сорняки, и под истошный крик, раздавшийся из шкафа, схватил следующее платье. Ткань с треском разошлась по швам, тонкое кружево отделилось от подола и превратилось в скомканную тряпку под грязными ботинками. Ожидая той же участи для себя, оставшиеся на вешалках платья тревожно зашевелились, закачались как от сильного ветра, и ремешок с латунной пряжкой, плетью взметнувшись из глубины шкафа, саданул Дарта по щеке. Пощечина от призрака? Ну-ну. Это не остановило, а лишь разозлило его. Он не успокоился, пока не опустошил гардероб и от того не осталась одна деревянная коробка, похожая на гроб. Сам дух-лауру был невидим, однако следы выдавали его присутствие: крошки печенья на нижней полке, распотрошенный мешочек саше, лавандовая труха, забитая в щели, и царапины на деревянной поверхности. При жизни Дора была так привязана к платьям, что не смогла расстаться с ними даже после смерти, и ее привидение до сего дня жило здесь, рядом со своими сокровищами, а Дарт воспринимал их частью безлюдя – неприкосновенной территорией, в которую нельзя вторгаться.

Он сгреб в охапку ворох тканей и поволок к окну, выходящему во двор.

– Вон из моего дома! – выпалил Дарт и вытолкал разноцветное месиво в темный провал.

Этого было мало. Он метнулся на кухню и вскоре обзавелся необходимыми средствами для мести: керосиновым фонарем и спичками. Платья Доры вместе с памятью о ней должны сгореть.

Выйдя во двор, Дарт едва не столкнулся с пораженной Флори. Она видела безжалостную расправу над платьями и хотела узнать, в чем дело.

– Ты что творишь?

– Избавляюсь от мусора.

Он решительно двинулся к вороху нарядов, вокруг которых уже крутился любопытный Бо.

Флори поспешила следом, надеясь вразумить его:

– Ты так дом спалишь!

Он не хотел объяснять, что все предусмотрел, когда метался по кухне в поисках спичек, и продолжил сбивать платья в один ком, чтобы перенести его в дальний угол двора и развести костер там. После затяжных дождей почва раскисла, трава стала похожа на влажную губку, а стены тровантов укрепились и выросли – в таких условиях огонь не мог распространиться.

– Все под контролем! – заверил Дарт, прежде чем плеснуть керосин на груду платьев.

Чиркнули спички. Одна за отца, вторая за мать, а третья за него – за ту семью, которой они не стали. Огонь вспыхнул мгновенно.

Едкий дым поднимался ввысь, раскаленные камни трещали, а жадное пламя, поглощая ткань, разгоралось все сильнее. Каждый раз, касаясь тровантов, оно шипело и рассыпалось на искры. Дарт потерял счет времени, наблюдая, как сокровища Доры обращаются в пепел. Все это время Флори стояла рядом, онемевшая от удивления.

– Считаешь меня психом? – спросил он, не отрывая взгляда от костра.

– Просто поражаюсь, почему такой стойкий и сильный человек вдруг сорвался на платья…

Дарт не сдержал нервного смешка. Со стороны его поведение и впрямь выглядело странным, даже пугающим. И пока тряпье из шкафа догорало, он рассказал ей правду: о своих родителях, фамильном доме, семье и обстоятельствах, отнявших у него все это. Когда же он, наконец, затих, сам не веря своим словам, Флори крепко обняла его и уткнулась носом в изгиб шеи, как будто хотела поцеловать, но в последний момент передумала. Она не проронила ни слова, и все-таки Дарт понял послание, заключенное в ее прикосновениях: ни к чему испытывать ненависть, когда есть любовь.

Флори была его лекарством, сильнодействующей одурью, вышибавшей все мысли из головы. Но стоило ему отвлечься от нее, и в беспокойном сознании снова вспыхнули воспоминания о минувшем дне – слишком сложном, чтобы отпустить его так быстро.

Дарт лежал неподвижно, слушая мерное дыхание Флори, спящей рядом, и разглядывал балдахин, зависший над кроватью, точно грозовое облако. Теперь, на что ни глянь, он задавался вопросом, кому принадлежала та или иная вещь. По чьей прихоти повесили балдахин, откуда взялись часы с маятником, и кто подобрал портьеры противно-землистого цвета.

Осторожно, боясь разбудить Флори, он выбрался из постели, натянул одежду, горько пахнущую дымом, и спустился на первый этаж. Сонный Бо поплелся за ним, надеясь, что путь лежит на кухню и ему среди ночи перепадет лишняя порция еды. Но все его мечты растаяли, когда хозяин юркнул под арку и скрылся за дверью хартрума.

Изводя себя душевными терзаниями и мыслями о прошлом, Дарт осознал, что в истории с семейно-любовными узами все забыли о важном свидетеле.

– Да ты чего, сдурел? Вламываться среди ночи! – воскликнул безлюдь, едва Дарт показался на пороге.

– Есть разговор.

– Вечно тебе что-то от меня надо… Хоть бы раз спросил, как я поживаю, – заворчал безлюдь. Обычно он чувствовал себя прекрасно, а вспоминал о недомогании только если не хотел общаться.

– И как ты поживаешь?

– Болею. Меня мутит после микстур. И от постоянных дождей знобит. Кажется, у меня жар.

– Это от костра, я уже потушил его.

– Строить стену от огня, чтобы развести огонь внутри… Очень умно.

Всеми силами безлюдь изображал, что обижен и несчастен.

– Если тебе плохо, придется вызвать домолога и лечить тебя микстурами.

– Нет уж. Не настолько я хвор, чтобы снова эту гадость принимать.

– Зубы мне заговариваешь?

– Отнюдь.

Дарт вздохнул, теряя терпение.

– Знаешь ведь, зачем я пришел.

– Чтобы спросить о своей родословной?

В груди сжался тугой узел.

– Ты знал, кто я такой?

– Ну… не то чтобы знал, – трубно протянул безлюдь, – но чувствовал. А чувства что плесень. Их я стараюсь изводить вовсе или прятать подальше. Я был свидетелем страстей, хотя не ведал, что благодаря им на свет появился еще один Холфильд. Я был в отчаянии, когда последний мой хозяин покинул меня, но в тебе сразу увидел что-то близкое и родное. Откуда ж мне было знать, что ты и есть тот самый Холфильд, который не давал мне упасть?

– И все годы ты молчал. Хотел, чтобы это я служил тебе. Это ведь лучше, чем подчиняться самому?

– Может, и лучше, может, и хотел. Только я тебе не враг. И зла никогда не желал. Думаешь, я бы возражал, чтобы ты жил, любил и был счастлив в моих стенах? Я ж не дурак, противиться продолжению рода Холфильдов. Исчезнут они – не станет и меня. В прошлом, когда я был простым домом, хозяин часто говорил это. Меня взрастили в любви ко всем жителям, научили преданности, а потом вынудили подчиняться строгим правилам. Сказано: лютены должны быть одиноки, иначе – виселица. Вот я тебя и оберегал, как умел. Но признай, что я многое дозволял и прощал тебе. Сколько человек я приютил под своей крышей, сколько вытерпел… И вообще. Не я эту похлебку заварил. Уж отец твой, упокой Хранитель его душу, мог позаботиться о тебе получше. Как и твои родственнички. Да что теперь говорить?

Тираду прервал тяжелый выдох. Темнота, окутавшая стены, шевельнулась и снова замерла. Дарт подождал, что добавит безлюдь, но тот явно не собирался продолжать, полагая, что сказанного достаточно для оправданий.

– Помоги мне вернуть имя.

– А меня зачем вмешивать? Разве слова твоей матери ничего не значат?

– Это ставит под угрозу ее жизнь. Если она признается, что когда-то нарушила Протокол, ее могут осудить. Ты – единственный свидетель.

– Мое существование уже само по себе является доказательством. Я свою историю знаю получше тебя, дружище. Помню, с какими словами закладывали первый камень в мое основание. Помню, как часто мои стены слышали речи, что дом этот будет стоять, покуда жив хотя бы один Холфильд. И с тех пор, как ты стал моим лютеном, я ни разу не боялся исчезнуть, твердо зная, что ты будешь моим щитом и опорой. Как завещали предки твои. Как хотел бы твой дед и твой отец, которые радели обо мне больше других. Ты всегда был частью этой семьи, даже если не носил их фамилию. Ты сохранил не дом, а род, который был близок к забвению, когда, разбогатев вещами, обеднел духом и мыслями. Ты не знавал их жизни, а я видел ее во всех проявлениях. Стены все видят и все помнят. Ты сейчас гневишь судьбу за то, что лишила тебя семьи, но сам подумай: кем бы ты стал, попади на воспитание к ним. Загляни внутрь себя: кого ты видишь? Бездарного поэта, самовлюбленного повесу, бестолкового охотника, отстраненного от дел мирских изобретателя, разбалованного воришку, пьяницу, шута… Будь у тебя одна личность, один шанс – кем бы ты стал? Не отвечай. Я сам скажу. Ты бы стал одним из тех Холфильдов, которые были обречены на смерть. Знаешь, что делают со старым домом, готовым вот-вот развалиться? Глупцы окружают его подпорками, укрепляют фундамент и стены, в то время как сведущие люди не боятся снести его до основания и построить новый.