Женя Шереметьева – Хроники Большой железнодорожной магистрали (страница 5)

На поверку оказалось, что примат как свои пять пальцев знал достопримечательности всех вокзалов. На одних вокзалах, например, на смотровые площадки надо было приходить только в первый час стоянки, на других – только во второй. Где-то смотровых площадок вообще следовало избегать, а внимание своё направить исключительно на привокзальные буфеты.

Когда я узнал о существовании привокзальных буфетов, и особенно после того, как опробовал вокзальный кофе, дни потекли веселее.

Впрочем, иногда на примата находило то, что он называл меланхолией. Изучив это явление внимательно, я пришёл к выводу, что никакой привязки к внешним событиям это состояние не имеет. Например, один раз меланхолия напала на моего попутчика на красивейшей из смотровых площадок, где открывался вид на красные скалы астероида, названия которого я уже не помню. Красные скалы были покрыты светло-серым, почти что белым пеплом и снегом из серной кислоты. Примат объяснил мне, что снегопад идёт здесь всегда, когда не извергается вулкан. А когда извергается вулкан, снег из кислоты сменяется пеплом. Мы прибыли на вокзал ночью: площадка уже была пуста, а буфет пока работал – казалось бы, что ещё надо?

Мы молча смотрели на падающие светло-серые хлопья, и на уходящие в небо рельсы. Через полчаса примат спросил:

– Вам никогда не приходило в голову, почему из всех разумных существ галактики именно дельфины додумались до поездов?

– Признаться, не приходило.

– А мне вдруг пришло. Если задуматься, то дельфины – единственные разумные существа галактики с совершенно неразвитыми конечностями. Даже головоногие их переплюнули.

Не поспоришь.

– Вам не кажется, что это нелогично, ведь обычно, чем больше возможностей предоставлено виду для развития мелкой моторики, тем быстрее у вида развивается мозг?

Я не понимал, к чему он клонит.

– А может быть, всё наоборот? – спросил примат у скал. – Чем лучше у вида развиты конечности, тем больше представители вида отвлекаются на ерунду? Убивают друг друга, к примеру?

– Никогда не смотрел на вопрос под таким углом.

– А зря. Вы подумайте, ведь с конечностями приматов из всех разумных существ поспорить могут только грызуны. Грызунов в поездах Большой Магистрали нет, а приматов – почти нет.

Примат посмотрел на свои ладони.

– Может быть, когда-нибудь у нас отсохнут руки, и мы полетим-таки в космос?

Я не нашёлся, что возразить. Мне вдруг вспомнилось, что говорила в детстве мама: “Савушка, если разумный хочет лететь в космос и имеет возможность, но отчего-то выбирает не лететь, то этот разумный на самом деле вовсе не разумный и на таких рано или поздно падает метеорит. Будь молодцом, мой птенчик и лети в космос, когда появится такая возможность”. Я испуганно потряс головой. Воспоминания о маме – самые светлые из всех, что остались в моей глупой пернатой голове – сейчас перепугали меня не на шутку. Не хотелось думать о том, что будет с приматом и его планетой. Очень хотелось, чтобы всё закончилось для него хорошо.

Красные скалы, покрытые снегом, к слову, выглядели потрясающе.

* * *

Когда мне уже начало казаться, что поезд будет ехать бесконечно, проводник объявил последнюю остановку.

– Что дальше? – спросил я у примата.

– Как что? Выходим.

– А потом?

– Посмотрим.

Со смотровой площадки открывался вид на океан лавы, из которой торчали вулканы.

Никто не мог объяснить нам, как именно попасть на трамвайную остановку, чтобы уехать отсюда хоть куда-нибудь. Хмурая медуза-буфетчица приняла у нас межгалактическую валюту, но сдачи у неё не оказалось. Или я неправильно её понял, что не исключено, поскольку на межгалактическом она знала только цифры, и те плохо. Мне сделалось очень тоскливо. Примату, кажется, тоже.

Тогда мы стали искать привокзальную гостиницу, чтобы переждать в ней хотя бы до ближайшего поезда. Гостиница оказалась на месте, улыбчивый администратор-собачий принял у нас валюту. Правда, его межгалактический оказался ещё хуже, чем у медузы, и договариваться о ценах пришлось исключительно жестами. Как мне объяснил потом примат, кремниевые специально набирают углеродных на работу в такие места, чтобы они могли хоть как-то договориться с приезжими. В нашем случае «как-то» практически означало «никак».

А потом мы с приматом поняли, что в гостинице пахнет креозотовой пропиткой для шпал, и решили задержаться.

Делать тут, правда, оказалось нечего.

Местных мы так ни разу и не встретили. Однажды моё любопытство пересилило даже неприязнь по отношению к собачьему неучу, и я жестами попросил его показать мне хоть одного кремниевого.

Собачий отвёл меня на смотровую площадку и ткнул лапой куда-то вдаль, где огромная чёрная гора округлых форм торчала прямо из лавового потока. Гора не двигалась. Два дня я наблюдал за ней, и никак не мог взять в толк, понял ли вообще собачий, о чём я его спрашивал?

Через два дня гора исчезла, и я так и не выяснил, то ли это был местный, которому надоело стоять на одном месте, то ли достопримечательность, которая почему-то уплыла восвояси. Или я просто не понял, куда именно показывал лапой собачий.

* * *

Прошла неделя. Большую часть из которой примат практически не покидал нашей комнаты, даже еду заказывая в номер. Под конец этой недели – вообразите! – меня начали мучить ночные кошмары, как будто я снова превратился в маленького желторотого птенца. В этих кошмарах я бесконечно погружался в лаву, опаливая перья и лапы, а потом всё заканчивалось тем, что огромная черная скала входила в здание привокзальной гостиницы и начинала перекатываться по лестницам и коридорам, разламывая дверные перегородки и разбивая стёкла.

– Ты кто? – в ужасе спрашивал я.

Отвечало мне гулкое гостиничное эхо:

– Метеорит.

А потом я слышал гулкий хохот, и просыпался в холодном поту.

Но однажды мне приснилось, как эта огромная каменюка закатилась в наш номер и попыталась раздавить примата. В моём сне примат кричал и отбивался, но отчего-то лежа, как будто не мог сам встать с кровати.

– Что ты делаешь? – ошарашенно кудахтал я, прыгая вокруг метеорита.

– Кто не спрятался, я не виноват, – отвечал мне метеорит на прекрасном межгалактическом.

Я продолжал кудахтать и прыгать вокруг, пока примат вёл неравную борьбу с непонятным мне субъектом. Наконец, примат сдался, лёг на спину и закрыл глаза.

– Чего ты хочешь от него, объясни, – в отчаянии закричал я, – ты хочешь, чтобы он уехал? Мы уедем, как скажешь! Только оставь нас в покое.

– Я наблюдаю за вами всю неделю, – захохотала скала, – никуда он не уедет. Тебе мама в детстве не говорила, что бывает с теми, кто не уезжает в космос?

– Говорила, но… Но ведь это касается только тех, кто может ехать, но не едет, это же не про тех, кто почему-то не может! Если разумный крыло, скажем, перебил, или просто заболел…

– Его проблемы. Каждое разумное существо обязано уметь позаботиться о собственной безопасности. Каждый разумный должен двигаться.

– Отвратительные порядки у вас тут на планете, безапелляционно заявил я.

– Не нравится, ищи другую, – захохотало эхо.

Я упёр крылья в бока:

– И поищу! У нас, углеродных разумных, принято заботиться о заболевших сородичах. Не то что у вас.

– Бесполезным нытикам на нашей планете не место, – прогремело эхо.

– Он, может, и нытик, – ответил я, – но это же не значит, что он бесполезен!

Похоже, метеорит не нашёлся, что возразить. Гордый безоговорочной победой в риторическом противостоянии с кремниевым разумным, я проснулся.

* * *

На часах была середина ночи, но я всё же разбудил примата. Он недоуменно глядел на меня, сонно хлопая глазами. Какое-то время я раздумывал, как сообщить ему новости, и наконец заявил:

– Кажется, холодные планеты мне нравятся больше горячих.

Примат непонимающе нахмурился:

– Вы только за этим меня разбудили?

– Да. То есть, нет. Я хотел сказать, что мы уезжаем немедленно, – проухал я.

– Зачем? – примат пожал плечами и лёг назад.

– Мне тут не нравится. Вам тут не нравится.

– Ну и что?

Я опешил:

– Как это? Вы же сами говорили, что хотите найти место, где вам понравится достаточно, чтобы осесть и найти работу?

– Мне нигде не нравится.

– Значит, надо искать дальше!