Женя Каптур – Вихорево гнездо (страница 13)
– Делать мне больше нечего, как всяких фуфлыг из болота вытаскивать, – сквозь зубы прокряхтела Юшка, с трудом разгибаясь. Едва дверь за ней захлопнулась, как грянул гром. Нескончаемая череда дождя с сокрушительной мощью обрушилась на мельницу. Непроходимой стеной ливня отгородила ее от внешнего мира. – Уф, заманалась дождь держать. Все гадала, что скорее разорвет: мой зад или долбаную тучу!
– Юша, ты в порядке?!
– Я сейчас что угодно, но не в порядке! Кто будет спрашивать: я сдохла!
– Что случилось? Где ты пропадала? Ты что, с кем-то подралась? Почему вся мокрая? – затараторила травница, юлой крутясь вокруг фейри. – А знаешь, что здесь делалось, покуда тебя не было?! Дикая Охота, вот что! Ей-ей, я едва со страху не околела! До Самайна месяц! Чаво они явились-то? Иль мы нынче по новому календарю летоисчисление ведем? Да быть не может! Или может?
– В смутное время многое часто оказывается не на своих местах, – сердито махнула рукой Юшка на назойливые расспросы травницы. Недолго думая, выцыганила из-под полотенца тарелку с ватрушками, Пылей утром напеченных, небрежно стряхнула те обратно на стол, а от тарелки смачный кусок откусила.
– Новая тарелка, – простонала Пыля, тотчас погрустнев.
– М-да? По фкуфу, как фтарая.
Обладала баггейн тягой необъяснимой к посуде глиняной. Щелкала рогатая миски с горшками, что твоя белка орешки! Сметливо подменила травница всю утварь гончарную на чугун да дерево. А стоило пронести из-под полы «плод запретный», как баггейн всяк раз про него прознавала и сжирала. И ведь не подавится никак, коза прожорливая!
– А ружье у тя откуда? И нож твой где? – озирая с тревогой подругу, спросила рассеяно Пыля о том, за что первым глаз зацепился. Затем уж она приметила и укус на запястье у Юшки, такой, будто кто-то зубами впился – след свежий, кровоточит. На гончих напоролась, что ли?
– Ружье – преемство страхолюда покойного. А нож… Нож утоп. – Пустоши Орлиного Озера – древние земли, напоенные кровью и ужасом. Они не отдавали ничего просто так. За все нужно платить. Не желали мавки треклятые с добычей расстаться. Но упрямей оказалась оборотень. Свою цену на весы Юшка всегда бросала не глядя. Пусть она увязла в долгах и грехах. Искупления та не искала. Так чего мелочиться? – В уплату сего волчьего сына.
Гадливо пнула баггейн всеми позабытый «тюк». Перекатился «тюк», и Пыля, как пчелой ужаленная, подскочила:
– А-а-а, человек!!! Живой?!
– Ну, эт легко исправить.
Забился вдруг парень в корчах и исторг из нутра своего нечто темное и вязкое. Пахнуло гнилью и тиной. Мелькнула мысль крамольная у травницы, дескать, зря она пол мыла. Встрепенувшись, опустилась Пыля рядом с несчастным. Совсем плох был незнакомец: в бреду метался, пыхал, как печка жаром, да ртом воздух жадно хватал. Руки, ноги изодраны, одежа тоже, но с ней-то Боги!
– Юшка, похоже, ему совсем худо.
– Худо мне! А он кони двинуть пытается.
– Ой-ё-ё-ёй, надо бы сделать что-нить, покуда он вконец не помер.
– Делай, – повела острыми плечами Юшка. – Я пас. Хватит с меня на сегодня дел добрых. Не дай боги, уйду в плюс, тьфу!
– Боюсь, одна я не сдюжу.
– Боюсь, мне глубоко насрать.
– Юш, ну чаво ты злая такая-то?
– Мне в рифму ответить или сама смекнешь?!
– Но…– Одного быстрого взгляда баггейна хватило, чтоб Пыля смолкла. Владела Юшка дивным талантом – умела смотреть на людей матом. – Смекнула! Не серчай, управлюсь как-нибудь сама! Травница я или как?
– Или как.
– Юшка! Обидно же…
Пребывал молодец в бреду горячечном. Стонал, руками сучил, все бежать куда-то порывался. Огромного труда стоило Пыле парня по рукам и ногам связать, чтоб тот ни себя, ни ее ненароком не прибил. В борьбе той правой ей даже заехали кулаком в ухо! Долго в нем опосля звенело. Оборотень наотрез отказалась помогать. Стояла в дверном проеме, руки в боки, и мерзко подхихикивала. Пыля на ту не серчала. И сама Юшка выглядела до нельзя вымотанной. Того и гляди, ей-ей, свалится рядом и откачивай двоих.
С приготовлением отваров баггейн, скрипя сердцем, все ж подсобила. Нервничала травница, поспешала, все из рук у нее валилось. Стоило очередному отвару убежать из котелка – не выдержала Юшка и на подмогу кинулась. Огрела Пылю мешалкой по лбу, и сама за дело взялась, браниться не забывая:
– А-а-а, гала, да ты стебешься! Уйди, михрютка61! Я на смертном одре могу сварить лучше, чем ты в расцвете сил!
Отпаивала Пыля недужного, вливая по каплям горький живительный отвар. Развешивала под потолком чертополох – отпугнуть нечистый дух. Жгла травы целебные, шепча наговор от имени сестер лихорадок:
Третьего дня хвори напекла Пыля двенадцать пирожков. Ушла с ними в лес и разложила по двенадцати пенькам, приговаривая:
Всякую ночь истомленная засыпала Пыля у постели больного. Качала баггейн рогатой головой. Рычала на баечника, не пускала кошмары на дремлющих кликать. Покой стерегла. Юшка стерегла.
Утро пахнет корицей и пылью. Накрахмаленными простынями, что хрустят корочкой свежего хлеба. Хлебом утро тоже пахнет. И никакой тебе гнили болотной иль бражки кислой. Людвиг потирает лицо, колется о щетину. Сколько он проспал? Сон его был так крепок, что не пробудили молодца ни склоки за кость сорочьи шумные, ни мыши в мешках с крупой шуршащие, ни прокравшаяся в чердачное оконце красавица-куница. Облизал зверек хитрую мордочку от крови – охота удалась.
Проснулся Людвиг на самом рассвете. Несколько часов лежал он бездумно, утопая в тишине гудящей, упиваясь теплом и уютом. Тщился упомнить случившееся. Но мысли, что бабочки, слабенько стучались внутри пустой головы. Фейри. Охотник. Ночь. Болото. Погоня. Тьма. Просто образы и картинки, которые в сей час лишены всяк смысла.
Выбрался Людвиг из-под одеяла, отметив мимоходом на себе рубаху чистую. Вещи его – стираные и заштопанные – были заботливо развешены на бельевой веревке, что под балками потолочными тянулась. Пополам с одеждой рядом же висели вязанки и веники их трав всяческих. Принюхался молодец и громко чихнул.
– Будь здоров! – пожелал МакНулли сам себе, нос утирая.
На крышке сундука резного отыскалась и сумка Людвига. Все в ней было на месте, окромя дневника. Прикусил парень губу. Не уж утоп? Пригорюнился МакНулли от потере сей пуще, нежели когда палец его безымянный сгинул в зубастой пасти пикси. Ох, зря он попутал урхина62 с ежом! Навряд ли палец сызнова отрастет, а записи молодец помнил назубок, а все равно худо. Худо плоды труда терять. Для Людвига то оказалось горче утраты плоти.
Оделся МакНулли наскоро и пошел пристанище новое изучать. За оконцем лес шумел, где-то бойко журчала вода, «дышали» стены, как шершавые бока кита:
Не успел Людвиг спуститься благополучно, как заплелись у него ноги. Проскочил молодец пару ступеней и с силой об стену хряснулся. Эх, ну здравствуй, синяк новый.
– Ауч!
– Утро злое, дорогуша.
Встрепенулся МакНулли. На скамье за столом широким, прямо с ногами босыми да чумазыми, сидела девица из народца скрытого. Висок на ладонь опирала да за человеком непутевым доглядывала. Взор у той девицы – птицы хищной: мрачный и настороженный.
Не поспев опомниться, Людвиг растерянно вопросил:
– А разве не доброе?
Несколько секунд сверлила баггейн МакНулли бельмами своими чудны́ми бесцветными, ни дать ни взять, стекло морское – холодное и мутное. После фыркнула и отвернулась:
– Не в твоем случае.
Улыбнулся Людвиг натужно и бочком к столу подошел. Снедало его поровну любопытство с волнением. Много баек в мире про баггейна ходит. Равно тех изображали как распоследними злыднями, так и славными малыми, коим ни что человеческое не чуждо. Молодец помышлял здраво – истина где-то посредине. Сам МакНулли баггейна повстречал вперой. И ныне, при свете дня, мог хорошенько рассмотреть новую знакомую.