Женя Каптур – Вихорево гнездо (страница 15)
– Мууу? – недоверчиво промычал бык, косясь на гостя.
Давно подозревал Сивуня, что все вкусное в доме снедают тайком от скотинки «голодающей». Но неужто бессовестные двуногие стали подкармливать и чужаков?!
– Не «му», а дуй отсюда!
Украдкой сунула фейри быку припрятанный пирожок и делано сердито попыталась выдворить его взашей. Проще гору сдвинуть. Смачно, как теленка, лизнул Сивуня баггейна прямо в лицо, но удалиться не поспешил. Авось, еще что перепадет?
– Фу! Телячьи нежности! Гадость какая, бррр! Блаженная с тобой?
– Я дома!
– Помяни черта…
Покачиваясь под тяжестью бельевой корзины, в горницу зашла травница, разбавляя привычный мельничный дух запахом лесной хвои, влажной плесневелой земли, березового мыла и лавандовой воды. И, знамо дело, едва подол ее юбки пересек порог, девушка сходу загалдела:
– Юша, а чаво я расскажу! Пивовар Карл не далее как на днях вызвался починить церковную крышу. Помнишь, та протекала вечно? А дык опосля ливня течь прекратила – начала литься. Аки из ведра! Тут-то Карл возьми и скажи, мол, а чего нам на левых батраков разоряться! Ну, ты знаешь, он батраков не шибко жалует. Года два назад жена его с одним таким – фюйть – смылась. Он тогда здорово, бедняга, запил, а после по пьяни под лед провалился, его мужики баграми вытаскивали. Я ему сосновое молоко от легочной хвори всю зиму возила, помнишь? Хорошо, выкарабкался и одумался. Но, мнится, обида не прошла. Но, право слово, ровнять всех под одну гребенку – несправедливо! В «Кружке кружев» поговаривают, до батрака жена Карла с булочником крутила, и отнюдь не рогалики! А тот почитай с половиной деревни и ближайшими хуторами знается. И чаво теперича всех булочников курощупами72 считать и булки не есть? Глупо как-то получается. О чем бишь я? А! Ну вот, наш-то деревенский плотник совсем стар. На верхотуру его ни в какую не загнать! Твердит, эдаким дешевым трюком от него не избавиться – он всех нас переживет! Сколько ему в сем году минуло? Восемьдесят? Ну и Карл взял дело в свои руки. Зря, конечно. Пока суть да дело, за работой проглотил пяток гвоздей! Веришь?! Ему уж и свечку за упокой собирались ставить, и церковь в его честь переименовать, а он, нате, живехонький-здоровехонький! Бегает! Как вышли гвозди, не признается. На желудок ссылается, мол, и не такое переварить могет! Однако в пабе какой день выпивает стоя. Я ему мазь заживляющую для мест, кхм, «нежных», под шумок сунула. Жалко ведь, намаялся небось, настрадался. Эх, а все ж чутка обидно, экую красивую табличку заказать поспели! Медную и буковки с загогулинками! Может, на именины подарить, как думаешь? О, а еще фонарщик сгинул! Как в воду канул! Одна лестница осталась, а от него ни следа! Куда старик запропаститься мог? Беда не уж какая приключилась? Ничего не чуешь? Ой, а чаво с занавеской? – вопросила Пыля, узрев наконец творящийся разгром. – Ты прибраться удумала?
– Ага, мечтать не вредно.
– Уф, сдюжил! – доложил Людвиг, насилу выбравшись из-под занавесы. Видок у молодца сделался, как опосля недельного запоя, но на обаяние то едва ли сказалось. Приметив белокурую травницу, молодец оживленно улыбнулся: – День добрый, миледи!
– Ах да, обморочный очнулся, – как бы невзначай вспомнила про парня баггейн. – Как тя там?
– Людвиг МакНулли.
– Поуху.
Не кликала Юшка никого по имени. Ежели дать имя, то можно и привязаться к скотине. А скотина у Юшки вся на убой.
– А с чего я «обморочный»?
– Она трунит! – поспешно заверила травница, поглядев осуждающе на подругу. В ответ на немой укор оборотень показала средний палец. – Любо видеть тебя в добром здравии. Знаешь, ты был совсем худ. Мы с Юшей переживали.
– Говори за себя, гала!
–
Даже МакНулли, впервой узрев сию парочку вместе, тотчас понял – те были различны, что свет и тьма. И общались друг с другом, как воду ледяную на угли раскаленные лили: одна шипит и шпарит, а другая продолжает мелодично журчать. И свела же их судьбы дорожка!
– Приятно познакомиться, Людвиг. Я – Пыля.
Просто Пыля. Не имело платье верхнее из шерсти на травнице рисунка кланового. Получается, безродная та. Была ли у Пыли когда-то семья? Отреклась ли от нее? Узнать не узнаешь. Спросить не спросишь.
Пыля, тем временем, скользнула по МакНулли любопытствующим взглядом и прозрев весело хлопнула в ладоши:
– А я тебя вспомнила! Бегущий от себя искусник! Ты подарил мне рисунок с Сивуней и тыквами. Вот и свиделись!
– Он самый, миледи!
– Оссподи, вы оба на всю голову тронутые…
– А-ха-ха, м-да. Настиг меня тогда приступ философского настроения, – стушевался Людвиг, карандашом почесав нос. Соединились несколько веснушек темной линией в созвездия.
– Со всяким бывало, не бери в голову! Меня, скажем, настигают приступы нечаемой выпечки! А у Юши припадки костерить бобров, – проворковала травница, а затем, склонилась к молодцу и прошептала заговорщически: – У Юши с ними что-то личное. С бобрами. Бывает, встанет у запруды и, айда, поносить их почем зря!
– И чем ей бобры не угодили?
– Вы же, мохрех, в курсе, что я вас прекрасно слышу?!
Волком нависла баггейн над шептунами. Хищно сверкнули прищуренные глаза и оскаленные зубы. Пролегла меж бровей складка глубокая. Чудилось, даже шерсть на загривке дыбом встала! И поделом, что в личине человечьей никакой шерсти и в помине нет. Улыбнулся МакНулли повинно. А травнице хоть бы хны. Она наученная. Ежели об крапиву долго жалиться – перво́й наплачешься, а затем и не почувствуешь вовсе! Не оробела Пыля под взором фейри грозным, а звонким колокольчиком рассмеялась.
– Смейся-смейся, сучий потрох, облезешь и обрастешь криво!
– Ну тебя! – беззлобно отмахнулась девушка, а потом, как шлепнет себе по лбу: – Точно, потроха!
– И ты будешь про ливер заливать?! – скривилась Юшка.
– Какое заливное из ливера? – переспросила растеряно Пыля, услыхав свое. – Я о другом! Людвиг же не ел ничего! Ты ведь голодный, небось? Пожди, пожалуйста, немедля все будет!
Людвиг и отозваться не поспел, как вокруг него завертелось-закружилось: травница, мигом сделавшись хлебосольной хозяйкой, заскакала по кухне белкой в колесе, беспрерывно что-то щебеча. Гремели горшки, стучала посуда, скрипела заслонка печи.
Оборотень на кутерьму вокруг и не глядит. Скармливает быку очередной, не пойми откуда взявшийся, пирожок. А Сивуня, знай себе, жует и за хозяйкой, круги нарезающей, следит. Занятное дело! МакНулли же боролся с желанием нестерпимым в бестиарий пометку внести:
– Долго она суетиться будет? – осторожно спросил Людвиг, когда Пыля с дежой73 подошедшего теста в сотый раз пронеслась мимо них. Резкий запах дрожжей повис в воздухе.
– Пока не навернется, – баггейн равнодушно пожала плечами. – Да уймись ты, свербигузка74! Носишься, аки в жопу раненая рысь! Голова кругом!
– Я кухарю! – откликнулась травница, откуда-то из-за печи. – Пособить не хочешь?
– Хрен тебе!
– Хрена нет, – голос теперь раздавался из распахнутого навесного шкафчика. Пахнуло мятой и медуницей, в носу засвербело. Извлекши из темных недр маленький холщовый мешочек, Пыля потрясла им над головой: – Людвиг, ты чай будешь?
Принюхалась Юшка, оскалилась, а затем, усмехнувшись едко, обратилась к молодцу:
– Рыжий, те годков сколько минуло?
– Зимой двадцать шесть будет.
– Не будет.
– Юша! Кончай гостей стращать!
– Кончай пытаться их травить! И положь белладонну на место, бестолочи ты кусок!
– Белладонну? – девушка развернула мешочек и задумчиво перетерла меж пальцев сухой листок. – Оплошала, я думала, то чабрец.
– Не думай. Ты не умеешь. И у тебя там
– Хорошо тебе с нюхом звериным! – посетовала Пыля, на сей раз вчитываясь в надписи. – Мне бы такой.
– Тебе не нюх, а ум нужен! Ума нет – считай, калека.
Утихомирилась травница кругу на надцатом. Число точное неизвестно, ибо Людвиг со счету сбился уж как пару часов назад. За время метаний девушки тот успел: выкурить трубку, внести в записи правки, засыпать фейри расспросами, получить пожелание сходить в плотскую пешую прогулку (на вопрос про сломанный рог к плотской пешей прогулке Людвига присоединились черти), намарать несколько набросков убранства мельницы и один – Юшкиного профиля.
Сгрузив на стол яства, запыхавшаяся Пыля уселась напротив молодца, подперла ладошкой разрумяненную щеку и с умилением принялась смотреть, как тот наворачивает брашно75. Курица в горшочке оказалась недожаренной и недосоленной. В скирли76, куда больше лука, чем геркулеса. Зато выпечка удалась на славу! Тут тебе и хлеб с пылу с жару – пышный, с нежной мякотью и хрустящей корочкой, обжигающий язык. И грибной пирог из лисичек, что навевают воспоминания о мшистом боре в предрассветный час. И плюшки с черникой, после которых долго-долго можно облизывать липкие от сладкого сока пальцы и смеяться над синим языком соседа.
МакНулли чуть не лопнул. Пришлось даже расслаблять пояс. Все, что в него не влезало, любезно всасывал в себя бык. Отогнать скотину прочь удалось, когда стол опустел.
Едва Людвиг перестал молотить ложкой, травница набросилась на него с расспросами. Старушка мельница-колесуха наполнилась людским щебетом, как некогда та полнилась зерном. Людвиг с Пылей, ни больше ни меньше, печально разделенные в младенчестве брат с сестрой: цветом волос не сошлись, зато чертами характера и взглядом на мир – вполне! И оба почти не затыкались. После часа их трепа стала Юшка вспоминать лихорадочно, куда запрятала ружье трофейное. Молодец без продуха вещал про всяких гадостных фейри. Пуще того, ему хватало наглости с бесящей любезностью справляться у баггейна, верно ли он слово молвит. Пару раз даже схлопотал от оборотня под столом ногой в колено, но едва ли понял намека. Юшка намеревалась целиться выше.