Женя Декина – Плен (страница 39)
– Теть Свет, а Нина ходила в церковь? Может, она там?
– Ходила, милая, ходила. Мать ее заставляла.
– Надо бы туда тоже.
– Давай я схожу, сырнички только дожарю и схожу потихоньку.
– Нет, я сама, – улыбнулась Катя и поцеловала тетю Свету в висок.
На улице было приятно. Вставало солнце, но пока не припекало, и гулять было хорошо. В голову опять лез комок тяжелых мыслей, и Катя изо всех сил старалась фокусироваться на другом: на солнце, на утренней свежести летней листвы, на блеске куполов.
В церкви она взяла у старушки платок и юбку и вошла. Внутри было прохладно и уютно. Батюшка вышел навстречу и кивнул Кате.
– Здравствуйте. Я хотела с вами поговорить. Вы Нину, мою сестру, здесь не видели?
– А, так вы Катя. Маринина дочка. Пойдемте туда.
Они прошли внутрь и оказались в небольшой комнате, похожей на исповедальню. Батюшка перекрестился на икону, а Катя не стала.
– Вы верующая? – спросил батюшка.
– Не знаю, – честно призналась Катя. – Скорее нет, чем да. Это не из-за бога, а из-за матери. Все, что с ней связано, меня раздражает.
– Марина вас любит. И вас, и сестру вашу.
– Не будем о ней. Вы хорошо знаете Нину?
– Нет. А Марину хорошо. Она страдает.
– Я не за этим пришла. Мои отношения с матерью – это отдельная тема. Мне есть в чем ее винить, но фокусироваться на этом я не хочу. Сейчас есть вещи поважнее.
– Нет ничего важнее любви и прощения, – сказал батюшка и сел.
– Это вы матери моей рассказывать будете. Меня интересует Нина.
– Я не знаю, где она. Марина приводила ее, и я рассказал про грехопадение. Это все.
– Да, я в курсе про этого мальчика. Значит, еще и вы ей добавили.
– Зря вы так. Я никого не осуждаю…
– Да ладно? Я все детство только и слышала: «А батюшка сказал», «А батюшка говорит»… Если бы вы поменьше говорили, нам с сестрой точно жилось бы полегче. А то она надрючивала нас за каждый проступок.
– Это их успокаивает. Страждущих. Они не чувствуют Господней любви в сердце своем, тревожатся, а тут находят успокоение.
– Да это понятно, – отмахнулась Катя.
Она никогда еще не говорила со священником, а потому о многом хотела спросить, но, с другой стороны, откуда у этого человека, промывающего старушкам мозги и вытаскивающего из них пожертвования, могут быть ответы?
– Расскажите мне.
– Чего? – Катя улыбнулась. – Вы хотите, чтобы я исповедалась? Я? Мне некогда, а грехов на мне столько, что за неделю не рассказать.
– Грехи и не надо. Просто поговорить.
Катя подумала, что это, в общем-то, неплохо. Говорила же она вместо отца со стулом, а тут живой человек, готовый выслушать. Может, и вправду полегчает. Тем более бесплатно.
– А давайте, – кивнула Катя. – Куда идти?
– Да никуда. Это не исповедь.
Катя начала с Нины, но потом, почему-то даже не упомянув об отце и гипнозе, съехала на рассказ о своем одиночестве и попытках создать семью. Даже замуж вышла.
Она часто слышала от подруг, хватавших ее за руки и заглядывавших при этом прямо в глаза: «Мы как будто созданы друг для друга!» или «Это мой человек, мой! Понимаешь?» Катя не понимала. В ее мире бесконечных возможностей все были созданы для всех, и «своих» тоже было если не много, то предостаточно. Она даже посмеивалась над наивными дурочками, которые обычно влюблялись при этом в какого-нибудь редкостного мудака, страдали, плакали, а потом начиналось снова.
Катя хотела хоть раз почувствовать настоящую любовь. Чтобы это было не рациональное, а совершенно мистическое понимание, что человек тебе подходит. Как потерянная половинка, которая внезапно нашлась и теперь все будет совсем иначе. И ни притираться не нужно, ни учитывать совсем ничего, не надо заводить в голове папочку, в которую складывать все новые знания – сколько сахара в чай, любимый цвет, про машины не надо и о пожарах умолчать. Что-то духовно совпадающее. И можно, наконец, рожать детей, планировать общее будущее и мечтать о том, как оно будет в старости. И даже если нет, даже если развалится потом, то неважно. Это мощное мистическое даст столько совместного счастья, что никогда не вспомнится с горечью. И даже если умрет, любовь и чувство этой поразительной нежности останется в мире, сохранится невидимым облаком, которое будет оберегать тебя до самого конца. Хотелось, чтобы было вот так, чтобы по-настоящему, а не как всегда – совпал одним краешком, и что-то там чувствуешь. А потом ни горечи внутри, ни боли, так, удивление. Скука и лень. Снова искать, притираться и пробовать.
– Вы идеалистка, – улыбался батюшка.
– Да я сука циничная, – отмахнулась Катя и подумала, что выругалась в церкви. И как-то это не очень.
– Это вас и точит. Все настоящее. Любая любовь настоящая.
– Это в Библии написано?
– Нет, это я так чувствую.
– Мой отец заставлял меня сосать ему. Это тоже любовь?
Священник улыбнулся:
– Да. Только исходит она от человека больного, а потому и любовь у него такая уродливая получается, больная.
– А мне-то теперь как с этим жить, а?
– Нормально жить. Как все. Хочешь, грехи тебе отпущу? Пойдешь, и с чистого листа. Ни прошлого никакого, ни последствий, ни к чему болью не привязана, только любовью.
Катя опять улыбнулась:
– Я же не темная старушка, чтобы в эту дребедень верить. У меня есть негативный опыт, причем в раннем детстве. Психика уже неправильно сформировалась. И мне нужно как-то это исправить, а потом уже с чистого листа…
– Старушки так же вот сидят и рассказывают мне, как они чего-то там исправлять собираются. Ей девяносто уже, она на ладан дышит, и все мне: ой, батюшка, родненький, прости дуру грешную, змею подколодную, нагрешила я, но исправлю! Сейчас прям и исправлю. А не надо исправлять. Осознал, простил себя и дальше.
– Может, и так… – Катя пожала плечами. – Пойду я.
– Иди, только я грехи тебе все равно отпускаю. И идешь ты с чистого листа, хочешь ты того или нет, – подмигнул ей батюшка.
Катя улыбнулась ему и вышла. Хороший батюшка оказался. Приятный. И понимает все. И помочь ничем не может. Хотя и вправду стало немного легче.
Чем ближе Катя подходила к дому, тем больше склонялась к тому, что батюшка прав: это просто успокоение. И церковь, и медитации, и психоанализ. Одно и то же. Просто кто-то со стороны говорит тебе, что ты хороший, что ты теперь в порядке, что все правильно. Но это временная мера, а потому человек приходит за успокоением снова и снова. И гипноз, наверное, действовал так же. Что-то вспомнил, списал все свои ошибки на то, что просто не знал причины, а теперь знаешь, и вроде как успокоился. Но на самом деле это ничего не давало. От этого не нашлась Нина, у Кати не появилась семья, Марина так ничего и не поняла, да и сама Катя все еще не знает, как жить дальше. Проблемы все равно придется решать. И как всегда самой.
Работалось великолепно. Вадим чувствовал себя бодрым и сильным, даже на обед не пошел. Лучше вернется домой пораньше и поговорит с девочкой. Надо поскорее внушить ей, что выхода нет. Может, рассказать, что мать даже искать ее не пытается. Да, это точно сработает. Вадим снова вспомнил бесчувственную соседку и их странный роман.
В следующий раз он принес шоколадку и цветы. Она вроде бы обрадовалась, значит, сегодня не выгонит. Может быть, завтра или потом как-нибудь. Перед тем как уложить детей, она вдруг развернулась к нему и проговорила жестко:
– Тебе пора. Поздно уже.
Вадим опешил и начал прокручивать в голове то, что сейчас было: он что-то сделал не так, чем-то разозлил? Но ведь перед этим он вообще молчал, слушал, как она рассказывает про бывшего мужа, что он пил и изменял. Вадим ведь ничего не делал, просто понимающе кивал. Нужно было что-то сказать? Обозвать его гадом, уродом? Пообещать набить ему морду? Что не так? Надо было исправить. Как-то срочно все это исправить, чтобы она не выгнала его. Вадим бросился к ней и начал целовать, обнимать, прижимать к себе – она от этого обычно расслаблялась.
– Подожди, не выгоняй меня, пожалуйста! Я не могу без тебя, я уже не знаю, как я теперь буду, пожалуйста, я очень тебя прошу. Родная моя, дорогая, любимая.
Какие еще слова говорят в таких случаях? Она опешила, отстранилась, но совсем оттолкнуть не посмела. Из комнаты пришла старшая и стояла в дверях, удивленно за ними наблюдая.
– К себе иди! – ответила соседка ей резко.
Та, помедлив, ушла. Соседка высвободилась:
– Подожди, детей уложу.
Она вышла. Вадим стоял посреди комнаты и напряженно думал. Нужно как-то исправить. Первый шаг сделан. Ласковые слова ей понравились, сразу не выгнала. Нужно продолжить и ввернуть извинения, хоть он и не понимает, в чем виноват. Она ответит, станет ясно, и можно будет пообещать, что он исправится.
Она вошла и сразу же принялась мыть посуду. Она специально на него не смотрела. Видимо, ждала, что он будет делать. Вадим подошел сзади и обнял. Зашептал ласково на ухо про милую и родную и попросил прощения. Она повернулась к нему, вскинула на него глаза и, постояв так немного, вернулась к посуде. Видимо, получилось. Теперь нужно быть хорошим, сделать для нее что-то приятное, тогда все замнется, и можно будет походить к ней еще. Вадим принес со стола чашки, поставил рядом с раковиной, протер стол, убрал в холодильник кастрюлю. Она все еще молчала, но мыть стала медленнее. Видимо, постепенно успокоилась.
В спальне она погасила свет, разделась и легла. Вадим тоже разделся и лег рядом. Ему хотелось снова обнимать ее и целовать, но он боялся, что она разозлится и выгонит, поэтому не двигался. Она вздохнула – не спала. Вадим положил ей руку на талию. Она не оттолкнула. Он прижался к ней всем телом и принялся целовать, сначала в голову, потом в шею. Она развернулась к нему, обняла за шею, сунула руку ему в трусы и взялась за член. Шрамы еще не заросли окончательно, но было уже терпимо. Нужно было просто двигаться осторожнее. Вадим навалился сверху, она вставила член себе внутрь, и он медленно и осторожно двинулся. Было больно. Вадим старался двигаться медленно, чтобы не повредить там опять, но у нее внутри все сжималось, и член заголялся сильнее от каждого толчка. Нужно было терпеть, иначе она выставит его. Точно выставит. Она помогала ему, двигая тазом в такт и постанывая. Вадим тоже стонал, и она прижала ему ко рту руку. Он попытался мычать вместо стона, но боль нарастала и становилась нестерпимой, пока наконец член не опал прямо у нее внутри, и Вадим уже просто бессмысленно тыкался своим лобком ей в лобок. Она тут же перестала помогать ему – вздохнула и попыталась из-под него выползти. Вадим слез. Раз вздохнула – значит, недовольна. Что-то он сделал не так. Видимо, стонал слишком громко. Нужно было изобразить раскаяние, пока она не рассердилась снова.