Женя Декина – Плен (страница 40)

– Прости. Я не знаю, что со мной такое.

Он уткнулся губами ей в шею и сделал вид, что всхлипывает.

– Может, от волнения, – ответила она и отвернулась.

Вадим был рад: не сердится. Член снова порвался и болел так сильно, что пришлось встать и помыть его марганцовкой. Теперь он все время носил с собой бутылочку. Пока он промывал член над раковиной, он думал о том, что обычный секс с женщиной ему не подходит. Все это было приятно и возбуждающе, но слишком больно. Должен быть какой-то другой способ, как с самим собой. Надо, чтобы она сделала это рукой, но не оголяла головку. Попросить об этом казалось настолько невероятным, что Вадим проворочался всю ночь. Не станет она этого делать, просто выгонит, и всё. Он у нее на плохом счету. Надо сначала как-то ее подмаслить. Может, подарить что-то дорогое?

Дома он нашел золотую цепочку мегеры, на которой болтался кулон с крупным камнем. Камень он снял, потому что с мегерой соседка общалась постоянно, и она могла узнать, где он взял подарок. Саму цепочку он почистил содой, чтобы казалось, что она новая, и уложил в маленькую бархатную коробочку, в которой эту цепочку мегере подарил отец. Коробочку было жаль, она напоминала небольшой гробик, и от этого всплывали воспоминания о том дне, их поцелуях и шее мегеры с цепочкой. Но нужно было задобрить, нельзя было жалеть, потому что то новое, что происходило, будоражило сильнее затертых воспоминаний.

Цепочке она обрадовалась, на ночь он оставаться не стал, сославшись на то, что нужно полить огород. Теперь сердиться ей не за что, боли сегодня не будет, но потрогал он ее, прощаясь, всласть. Да, так было лучше всего: она не выгоняет, ему не больно. Он стал бывать постоянно и всегда что-нибудь приносил. Она пыталась его оставить на ночь, и, когда член зажил окончательно, он остался. Они долго целовались в постели, а потом она засунула его руку себе между ног. Вадим очень удивился и с большим интересом потрогал там. Там было влажно и скользко. Похоже, что прикосновения там ей очень нравились, она постанывала и выгибалась. Вадим нащупал отверстие, куда просовывался член, и она застонала сильнее. Он сунул туда палец и удивился тому, какое это странное, казалось бы узкое отверстие, но как оно расширяется, если засунуть два пальца. Три она засунуть не дала, передвинула его руку к волнистым, похожим на ощупь на улитку верхним частям. Слушая ее дыхание, Вадим быстро понял, где ей приятнее всего, и стал трогать только там.

После этого все наладилось – подарки были больше не нужны. Она перестала обижаться, каждый день спала с ним, не лезла ему в трусы и радостно улыбалась, встретив его на заводе. Вадиму даже стало казаться, что он мог бы прожить так всю жизнь, и он постоянно одергивал себя, чтобы не размечтаться. Интересно, как там у девственниц? Наверное, сначала нужно лишить невинности пальцем, а потом, когда зарастет, сделать ей приятно и вставить клизму со спермой. Придется кончить при девочке и в клизму набирать тоже. Ничего, она будет его женой, стесняться тут нечего.

Теперь Нина наконец поняла все. Это два разных объяснения устройства мира. Она путала их и потому не понимала, зачем человеку жить.

Все оказалось довольно просто. Если бог есть, то ты должен слушать бога и священников, которые говорят, как правильно жить и не попасть в ловушку дьявола. Дьявол расставил для человека ловушки из секса, приукрашенные любовью. Человек влюбляется и попадает в ловушку. Эта ловушка очень хитрая и устроена как фильтр. Если человек оказался глупый или поторопился, то ловушка его убивает – человек становится наркоманом или алкашом.

Если он сделал все вовремя, то дальше он рожает детей и живет только для них, потому что дети тоже немножко приукрашены любовью. Самого человека после этого уже не существует, он есть, конечно, но должен работать, много и тяжело, чтобы кормить детей. Иногда родители не хотят это терпеть, бунтуют и бросают детей, как их папа. Но без детей нет совсем никакого смысла, поэтому такие бросившие тоже попадают в ловушку дьявола и потом становятся наркоманами или алкашами и умирают.

А если бога нет и люди произошли от обезьяны, то они должны терпеть и очеловечиваться. Весь процесс эволюции – это изживание обезьяны внутри себя, ежедневная борьба каждой особи с прародителем. Обезьяна – животное, она живет только инстинктами, которые удовлетворяет любой ценой, как Вадим. Чтобы побороть обезьяну, нужно терпеть и не заниматься сексом, когда очень хочется, терпеть и не пить и не наркоманить. Не из-за дьявола, а из-за обезьяны внутри. Тогда у будущих людей не будет преступников, и все будут добрыми и хорошими. Вот психолог уже более очеловеченный, чем, например, мама, но мама более очеловеченная, чем Вадим. В обезьяньей системе получается, что священники – более очеловечены, они не творят зла, но они и потомства, хорошего, с меньшим процентом содержания обезьяны, не производят, а значит, они – тупиковая ветвь развития.

У самих священников другая система, третья. Батюшка говорил, что священники уравновешивают зло. Мир – это весы. И на одной чаше весов плохие люди, а на другой хорошие. А самые хорошие – это священники. И чтобы в мире все было поровну и зло не поглотило нас, священники должны молиться, отпускать грехи и очищать людей. Такая система Нине не нравилась математически. Священники думают, что чем больше священников, тем меньше плохих людей, но если мир – это весы, то чем больше священников, тем хуже должны быть оставшиеся люди, чтобы мир оставался в равновесии. И если совместить теорию священников с теорией про обезьян, то потомство будут давать только плохие люди, не очеловеченные. Они точно не захотят быть священниками, и священников опять станет меньше.

Итак, что из этого следует? Если бог есть, то Нина уже попала в ловушку дьявола, она поторопилась, теперь она станет женой Вадима и останется в бетоне навсегда. Если бога нет, то Нина все равно в ловушке у обезьяны, с которой получатся совсем не очеловеченные дети. Нину вдруг осенило: третья система! Она какая-то совсем нелогичная и неправильная, но разве то, что с ней произошло, правильно? Нет. И главное, но только в этой системе и остается у Нины шанс выбраться и спастись.

– Господи, – зашептала она вслух. – Если ты есть, помоги мне, пожалуйста, пусть меня спасут, я не хочу так жить. Я лучше умру, правда. Если ты меня спасешь, я уйду в монастырь и стану священницей, я тебе обещаю, пожалуйста, Господи, я же раскаялась…

Вадим предвкушал отпуск. Вообще-то он не любил ходить в отпуск, потому что делать ему дома было совершенно нечего, но теперь у него была девочка и ему будет чем заняться. С Дэном ему нравилось быть дома, они всегда что-нибудь делали вместе, разговаривали, ели, топили печку, смотрели телевизор. Если девочка окажется послушной, Вадим вытащит ее и покажет кино. Не сейчас, конечно, а потом, в конце отпуска. Перед тем как сделать из нее женщину. Больше не будет пустых отпусков в скуке и мороке. Когда кто-нибудь есть, всегда лучше.

Тогда, много лет назад, тоже был отпуск, и делать было нечего – он целыми днями болтался по дому и ждал вечера, чтобы идти к соседке. На третий день она дала ему ключи и попросила присмотреть за старшей – та простыла, а брать больничный по уходу за ребенком было невыгодно. Это было странно, он не понимал, как надо присматривать и о чем ему с ней говорить. Но да, проследит, чтобы пила лекарства и полоскала горло.

Раньше он не обращал на ее детей внимания и воспринимал их как говорящих домашних животных. Но девочка ему понравилась. Она пыталась с ним поболтать, показывала свои игрушки и книжки, расспрашивала о нем, о том, как он учился в школе, как жил, где его родители. Он врал, а она всему верила, это было приятно. Он врал, что его все боялись, он бил даже старшеклассников, а все девочки в школе были в него влюблены. Девочка вообще была лучше матери – волосы у нее были мягче, кожа нежнее, пахла она приятнее, и пальчики на ножках – маленькие и аккуратные. Когда он обнимал ее и трогал, она не напрягалась и настораживалась, а гладила его тоже. Надо было ей тоже что-то подарить, чтобы она думала, что он хороший. Он носил ей пирожные и конфеты, а потом забирал упаковку, чтобы мать не узнала. Это был их секрет. Девочка привыкла к нему очень быстро – уже день на третий она сама висла у него на шее и целовала в щеку. Терпеть было невыносимо.

Когда она полоскала горло в ванной и набирала в ротик желтый раствор фурацилина, похожий на мочу, член вставал, хотелось зажать ее тут же в ванной и сунуть в нее член, несмотря на боль и последствия. Он стал думать о том, как это сделать.

Сказал, что он заколдован и она может ему помочь, расколдовать. Но это очень секретное. Ей понравилось про секрет, про конфеты и пирожные она не рассказывала, так что можно было попробовать. Это, конечно, было очень опасно, но от чувства опасности внутри появлялся этот будоражащий страх, как после смерти мегеры: казалось, что все становится острее и отчетливее – ванная, раковина, кафельная плитка.

Девочка очень хотела узнать секрет прямо сейчас, но он протомил ее хорошенько – секрет смертельный. Если она кому-то расскажет, то этот человек исчезнет, как ее отец. Отца девочка любила, и на этом можно было сыграть: якобы ее мама рассказала секрет на работе, и отец девочки умер. И еще на работе у него одна девочка рассказала, и в школе… Девочка очень испугалась и даже заплакала, но на следующий день любопытство пересилило, и она согласилась. Он долго трогал ее в ванной, гладил, смотрел, как у нее все устроено, а потом научил ее, как нужно делать ему приятно. Рот у девочки был настолько мягкий и маленький, и ручка, которой она держала член, такой теплой, что он не сдержался и, взяв ее за голову, впихнул член прямо в горло, девочка начала задыхаться и попыталась вырваться, и это было так волнующе, что он тут же кончил.