Женя Декина – Плен (страница 38)

К концу того лета, когда он избавился от мачехи, соседка вдруг заговорила с Вадимом – они собирали малину по разным сторонам забора. Изгиб шеи и ключица мелькали между листьев, пока она рассказывала ему, что ее дочек в следующем году берут в заводской детский сад. Что ей дадут квартиру от завода как матери-одиночке. Что это здорово, потому что сад бесплатный. И что можно продать дом, отложить денег дочкам на учебу, открыть сберегательный счет в банке. И с одной стороны, в квартире сильно легче, чем в доме, но с другой – тут огород, а это такое подспорье: и картошка своя, и зелень летом, и ягоды…

Вадим изо всех сил заставлял себя слушать, но изгиб и часть ключицы мелькали между листьями, и от этого внутри поднималась волна вожделения. Потом соседка отогнула ветку и посмотрела на Вадима – он увидел ее губы вблизи и невольно сглотнул. Она почему-то посмотрела на него лукаво и чуть улыбнулась. Это было так откровенно, что Вадим торопливо ушел в дом – ему казалось, что она знает, как он хотел ее тогда и как подсматривал за ней в трубу и тоже хотел. Он боялся, что она расскажет отцу или кому-нибудь еще на улице, и над Вадимом будут смеяться.

Вскоре она переехала, и Вадим долго еще по привычке подсматривал в трубу за новыми соседями, старичком и старушкой, у которых не происходило совершенно ничего интересного.

В следующий раз он встретил соседку уже после училища – его направили в соседний цех. Было странно и волнующе видеть ее каждый день и вспоминать все то, что произошло уже очень давно. Она очень удивилась, заметив его, подошла и поздоровалась, принялась расспрашивать, как у него дела. И узнав, что отец умер, а братья так и не вернулись, позвала в гости. Вадим кивнул, хотя точно знал, что это просто дежурная фраза – договорить не успевали, обед заканчивался, и нужно было сворачивать беседу.

На следующий день она встретила его специально и сказала адрес. И время. Вадим был поражен. Он и подумать не мог, что она захочет говорить с ним, пить чай, как со взрослым, звать в гости. Было немного страшно, вдруг она догадалась про мегеру и хочет напоить его и подловить? А потом сдать в милицию? Впрочем, это было маловероятно, потому что она появилась бы раньше, пришла бы сама в любой момент – он-то никуда не переезжал. С другой стороны, пойти к ней хотелось, можно было бы насмотреться вдоволь, а потом ночью воображать себе всякое новое. Даже в цеху, пока он говорил с ней, он успел увидеть венку на шее, излом ключицы и краешек лифчика, а потом сладостно перебирал в памяти, добавляя это к воспоминаниям о смерти мегеры, хрусте ее шеи и тех поцелуях.

Дома у нее оказалось жарко, и пахло жареной курицей. Под ногами вертелась старшая дочка, и соседка постоянно отсылала ее к младшей, пищавшей в соседней комнате. Они сидели на кухне и разговаривали про завод, про цех, про бригадиров и нагрузки, про цены в магазине и премии. Это оказалось довольно интересно, хотя темы они обсуждали известные. Раньше Вадим не говорил ни с кем так долго – перебрасывался парой фраз с мужиками в курилке, но больше слушал. А тут она слушала его, и он растерялся. Сложно оказалось говорить и одновременно следить за тем, что она делает, и запоминать. А что запомнить – было.

Она нагибалась к духовке за курицей, у нее слетела тапка и оголила пальцы на ногах, оказавшиеся широкими, со стоптанной огрубевшей кожей, но это почему-то тоже возбудило. А когда старшая притащила ей ревущую младшую и дала матери, сообщив, что та упала, она неаккуратно взяла девочку на руки и зацепила детской ступней край своего халата. До трусов халат не задрался, но все равно волновало. Он вспоминал это ночью, и возбуждение оказалось настолько сильным, что он забылся и чуть было не сделал себе больно, неаккуратно натянув крайнюю плоть.

Он пришел снова, и еще несколько раз. Она, кажется, привыкала к нему и тоже что-то чувствовала – прикасалась нечаянно, смотрела долго, и глаза ее будто темнели и обретали странную глубину. От этого дико хотелось схватить ее, прижать, так чтобы она перестала смотреть, вмяться в нее и раздавить совсем, чтобы ее не было. От этого желания начинали дрожать руки, и их приходилось прятать под столом или теребить край клеенки – это немного отвлекало.

Ел Вадим у нее почему-то жадно и торопливо, даже давился и кашлял пару раз. Она умилялась и подкладывала еще, думая, что он голоден. Но голоден Вадим не был, он ужинал дома – просто если набить желудок до одури, то начинало подташнивать, и тремор проходил. Можно было спокойно наблюдать и запоминать для будущего ночного.

Как-то она предложила выпить самогонки – держала в холодильнике для компрессов. Вадим согласился, но пить не стал, потихоньку проливал на пол, сливал в раковину, когда она выходила, или отхлебывал самую малость, когда она смотрела. Она быстро напилась и стала какой-то другой – будто все суставы ее тела развинтились и она больше не понимает, как нормально двигаться. Когда она попросила Вадима уложить ее, он даже не подумал, что она чего-то хочет. Но от того, что он придерживал ее за талию и всем боком чувствовал ее горячее тело, член встал сам, и Вадим чуть было не отпустил ее еще в коридоре.

Когда он укладывал ее, она внезапно потянула его за шею, и он неловко завалился сверху. И испугался – член через штаны уперся в ее бедро, и она точно это почувствовала. И поцеловала. И только тут Вадим понял, что дочерей сегодня нет дома, и уложить она попросила не просто так, да и особенно пьяной не была. Он задыхался и никак не мог восстановить дыхание – волна возбуждения была настолько сильной, что он вообще перестал соображать. Она жадно и торопливо целовала его, оттягивая ему губы, держала за шею, а рукой расстегивала штаны, Вадим понял, что сейчас все произойдет, и поторопился расстегнуть штаны сам, а она в это время сняла себе трусы. Потом она взяла его за член и вставила его себе прямо туда – в теплое и мягкое, Вадим почему-то начал двигаться – это было бесконтрольно и происходило само собой. Сначала было невероятно приятно, не от движений, а больше от осознания того, что он занимается сексом с настоящей женщиной, целует эти самые губы, которые целовали труп, мнет ей грудь и даже схватил ее одной рукой за голое бедро. Но это длилось какие-то секунды, он слишком сильно дернулся, и стало так больно, что все залилось белым светом – кожица треснула, и он сразу же замер, приходя в себя от нахлынувшей боли. Возбуждения больше не было. Он отдышался.

Она лежала под ним и ничего не понимала, видимо, обычно это длилось дольше. Он слез, натянул штаны и лег рядом, прижимая ее к себе и вдыхая ее запах. Целовал ее в висок, в щеку, в волосы, пока еще можно, пока она не выгнала его – запомнить побольше, почувствовать, как это. Даже боль отступала, от этой одуряющей близости, реальности, оттого что он допущен к телу и может трогать, мять, давить ее. Наверное, даже укусить и почувствовать на губах вкус ее крови. Она отвернулась к стене:

– Поздно уже, спи.

Но он все равно не мог заснуть, и всю ночь обнимал ее, целовал и трогал, забывался ненадолго и просыпался снова от ее близости, от дыхания, от запаха и тепла.

Утром она была невыспавшаяся и оттого сердитая. Торопливо накормила его завтраком и отправила на работу раньше себя – нужно было забрать детей от соседей. В голове весь день туманилось. Вчерашние моменты всплывали в памяти сами собой, и от них становилось радостно и приятно: он был с женщиной! С настоящей живой женщиной, причем с той самой, о которой фантазировал и за которой когда-то подглядывал. От этого он чувствовал себя наполненным и как будто сытым, это было новое, что как-то изменило всю его жизнь. И если бы не боль и куча проблем из-за этого, Вадим, наверное, был бы счастлив. Пришлось зайти в аптеку, купить марганцовки и маленькую бутылочку воды, а потом проносить это незаметно в туалет и целый день промывать рану.

Выглядела рана очень опасно: разрывов получилось сразу два, они невыносимо саднили от каждого неловкого движения, и приходилось снова идти в туалет и промывать снова – от марганцовки сильно легчало. Мужики посмеивались, что у Вадима понос, и в другой момент это бы злило, но сейчас было неважно – боль была слишком сильной.

В тот день он ее больше не видел. Не видел и в следующий. На третий день он сам дождался ее у проходной после смены – в том месте, где женщины, с которыми она ходила домой, сворачивали, – и пошел за ней. Она удивилась, но прогонять не стала – попросила подождать у детского сада. Дома, после того, как она накормила детей и отправила играть, Вадим снова поцеловал ее. Она не оттолкнула. Волна возвращалась, но теперь к ней примешивался страх – трещины еще не заросли, и от возбуждения кожица натягивалась и болела. Спали снова вместе, он целый час трогал ее за плечи, обнимал, мял и целовал, но когда она положила руку ему на трусы и хотела потрогать за член, он замер и отстранился. Она отвернулась и сделала вид, что спит. Еще и попросила ее не трогать, вставать рано. Но это было неважно, пока не выгнала, а значит, можно еще позапоминать это одуряющее состояние.

Вадим осторожно вернулся в цех. Никто ничего не заметил.

Катя проснулась рано и долго пила чай, болтая с тетей Светой. Та сочиняла уже какие-то совсем невероятные способы поиска Нины, вроде найма частного детектива или программы «Жди меня». Однако ее рассуждения настроили Катю на нужный лад, и она подумала, что можно бы найти Владимира Петровича, например. Может, он сможет как-то подключить ФСБ. Но он, наверное, ее даже не вспомнит.