Женевьева Валентайн – Лучшая фантастика XXI века (страница 86)

И нетрудно было представить себе державу, целиком базирующуюся в виртуальной реальности. Поэтому Геннадий сказал:

– Не вижу тут ничего особенного.

– Прочтите следующее письмо, – сказала Вин.

Она откинулась на спинку стула и грызла ноготь, следя, как он читает что-то вроде цепочки электронных писем, размещенных на одной странице.

«Мама, правда, эти новые карты поразительны? Оверсэтч несравненно интересней реального мира. С ним не сравнятся даже фильтры Гонконга. Да и сама игра гораздо напряженней и интересней. Сегодня унес оттуда в бумажнике больше десяти тысяч сэтчмо. Конечно, их можно конвертировать только через анонимный портал в Болгарии, но все же можно. Думаю, это соответствовало бы примерно пятистам долларам, если бы мне хватило глупости обменять их. Оставаясь в виртуальной реальности, они стоят гораздо больше».

Вин наклонилась и пролистала несколько параграфов.

– Вот, – сказала она. – Две недели спустя.

Геннадий прочел:

«Оно 2.0» – фильтр, который в реальном времени преобразует реальность в понятия Оверсэтча. Поразительно интересно узнавать, что на самом деле происходит в мире! Оказывается, санотика вызвала рост напряжения в Европе. Санотика проявляется самыми разными способами – только представь, как будет выглядеть самоорганизующаяся катастрофа! И Оверсэтч, оказывается, реальный способ противостоять санотике. Всем этим Трептону, Аллегору и Силении».

– Силения, – сказал Геннадий.

Фрагмент выпрямился и посмотрел на книгу. Кивнул и сказал:

– Оверсэтч – врата в Силению.

– И ты там бывал? – спросил Геннадий.

Фрагмент улыбнулся.

– Я там живу.

Геннадий удивился. Некоторые слова показались ему знакомыми. Он, например, был отчасти знаком с концепцией географических фильтров, или матриц. Но все остальное ему ни о чем не говорило.

– Что такое санотика? – спросил он у Фрагмента.

Фрагмент расплылся в своей безумно самодовольной улыбке.

– У вас для этого нет языка, – сказал он. – Нужно говорить на «Оно 2.0». Но санотика – это то, что там реально происходит.

Геннадий бросил умоляющий взгляд на Лэнса Хитченса. Тот хмыкнул.

– Санотика может быть организацией, стоящей за кражей плутония, – сказал он.

– Санотика не организация, – возразил Фрагмент. – Как «Оно 2.0» – не набор слов.

– Как скажешь, – согласился Хитченс. – Геннадий, вам нужно ее найти. Миранда вам поможет, потому что хочет найти сына.

Геннадий попытался не терять нить разговора.

– И санотика, – спросил он, – находится в… далекой Силении?

Фрагмент презрительно рассмеялся. Вин раздраженно посмотрела на него и сказала Геннадию:

– Все не так просто. Вот, прочтите последнее письмо.

Она вытянула его со дна страницы.

«Мама, Силения – это «оно» совершенно нового уровня. И санотика тоже, потрясающая мысль. Без «оно», без слова и указания на то, что это обозначает, невозможно говорить об этих вещах. И даже невозможно их видеть! Сейчас я ежедневно вижу это – блуждающие города, страны, которые рождаются, чтобы, подобно однодневкам, прожить день на солнце и исчезнуть с наступлением темноты… Я больше не могу быть простым наблюдателем. Я больше не могу быть собой, иначе санотика победит. Прости, мама, я должен стать чем-то, что можно назвать лишь на «2.0». Силения нуждается во мне или в том, что я могу ей дать.

Позвоню».

Геннадий прочел письмо снова, потом еще раз.

– Что за ерунда, – сказал он. – Просто набор слов, но… – Он посмотрел на Хитченса. – Это «Оно 2 точка 0». Что это такое? Какой-то код?

Хитченс покачал головой. Он протянул Геннадию очки в тяжелой оправе, такие же, как у Вин. На дужках Геннадий увидел логотип «Адрианы АР», шведской компании, разрабатывающей программное обеспечение для игр в альтернативной реальности. Недавно эта фирма купила Гугл. У Вин очки тоже были этой фирмы, а вот на очках Фрагмента вовсе не было никакого логотипа.

Геннадий осторожно надел очки и нажал на оправу, активируя их. Немедленно примерно в двух футах перед ним появился холодный голубой прозрачный шар. Очки проецировали шар прямо на сетчатку; вокруг шара вращались многочисленные иконки и управляющие коман ды программ, которые мог видеть только он. Такие интерфейсы Геннадию были знакомы. Требовалось только посмотреть на нужную команду, и она меняла цвет. Потом, моргнув, он может активировать ее или стереть, посмотрев на что-нибудь другое.

– Стандартное программное обеспечение, – заметил он, разглядывая иконки. – Географические службы, Вики, социальные сети… А это что?

Хитченс и Вин надели свои очки, и Геннадий смог сделать иконку видимой для них, пальцами выхватив ее из воздуха. Конечно, он ничего не почувствовал, но смог поставить маленькое стилизованное «Р» на стол, чтобы все могли его разглядеть.

Данаил Гаврилов кивнул, повторяя довольную улыбку того, кто им управлял.

– Это ваша первая остановка, – сказал он. – Небольшое место, которое называется Ривет-Кутюр.

Хитченс извинился и вышел. Геннадий едва заметил это; он активировал иконку и слушал лекцию сногсшибательной молодой блондинки, не существующей в реальности. Он передвинул ее так, чтобы она стояла посреди комнаты, а Миранда Вин проходила через нее.

Эта красавица называлась «серлинг», то есть «рассказчица», и сейчас она рассказывала Геннадию об особенностях игровой виртуальной реальности под названием «Ривет-Кутюр».

Пока она говорила, камеры и пространственные датчики в очках Геннадия показывали, где он и что его окружает. И пока серлинг объясняла, что события Ривет-Кутюр разворачиваются в вымышленном времени – в 1880 году, которого никогда не существовало, – предметы в комнате постепенно менялись. Стены покрылись прозрачными, чуть мерцающими обоями в цветочек, лампы превратились в медные газовые рожки.

Миранда Вин в очередной раз прошла через девушку-серлинга, и Геннадию на секунду показалось, что игра преобразила и ее. И верно – ее блузка с высоким воротником и длинная юбка неожиданно стали казаться вполне уместными. Вздрогнув, он заметил, что ее серьги на самом деле небольшие шестеренки.

– Стимпанк сейчас не в моде, верно? – сказал он.

Вин обернулась и коснулась сережек. Она улыбнулась, и это была ее первая искренняя улыбка, которую Геннадий увидел.

– Мои родители были сторонниками нью эйдж, – сказала она. – Я в знак протеста присоединилась к стимовской группе. Мы носили кринолины и тесные корсеты, я собирала волосы в пучок и скрепляла его длинными булавками. А парни ходили в пенсне, надевали жилеты из ткани в «турецкий огурец»… все такое. Я давно отдалилась от этой культуры, но стиль мне по-прежнему нравится.

Геннадий обнаружил, что улыбается. Он понимал это стремление хоть чем-то выделиться из общества. Карманные часы, которые Вин носила вместо ожерелья, были своего рода талисманом, постоянным напоминанием о том, кто она и насколько уникальна.

Талисман Миранды был вещью из шестеренок и пружин, талисман самого Геннадия – местом; он помнил бетонные коридоры с каплями воды на стенах, темные нагревательные элементы разрушенных реакторов, источающие голубой свет пруды, куда были свалены использованные топливные стержни… неосвещенный коммерческий холодильник, в котором, словно ворох нелепых игрушек, нагромождено целое стадо замороженных северных оленей.

Ривет-Кутюр оказалось не слишком необычным местом. Такой же результат получают многие женщины, надевая под консервативный рабочий костюм изысканное дамское белье. Для тех, у кого нет подобного выхода, то же ощущение собственной тайной уникальности дают миры вроде Ривет-Кутюр. Дети, бродящие в одиночку по улицам Берлина или Миннеаполиса, в то же время идут рука об руку по туманным булыжным мостовым викторианской Атлантиды. Многие из них в свободное время разрабатывают новые подробности этих мест, создают одежду, творят историю Ривет-Кутюр. Это не просто игра, и она распространена по всему миру.

Миранда Вин подтащила свои сумки к выходу, и Фрагмент открыл для нее дверь. Они повернулись к Геннадию, который все еще сидел за опустевшим столом.

– Готовы? – спросила Миранда.

– Иду, – сказал он, встал и из Стокгольма шагнул в Атлантиду.

У Ривет-Кутюр – очаровательная легкость: обычно к тому, что видишь или слышишь, добавляются один-два мазка – довольно, чтобы придать оттенок необычности нормальным и привычным в прочих отношениях местам. В лифте очки Геннадия сделали флуоресцентное освещение похожим на свет свечей. В вестибюле поверх терминала, которым пользовался клерк на входе, нарисовался старинный кассовый аппарат. На улицах Геннадий слышал ржание лошадей и замечал в быстром потоке электрических автомобилей черные головы, встряхивающие гривами.

В Стокгольме и без того великолепие классицизма сочеталось с высоким модерном. Эти улицы когда-то действительно освещались газом, и многие из них по-прежнему оставались булыжными, особенно вокруг таких романтических местных достопримечательностей, как королевский дворец. Ривет-Кутюр приходилось не слишком стараться, чтобы добиться нужного эффекта, особенно когда начали появляться яркие, точно звезды, фигуры других играющих. Они видны были за километры, даже сквозь дома и холмы, что сильно упрощало встречу с ними. Правила игры запрещали некоторые виды связи – к примеру, в ней не было телефонов, но вскоре Геннадий, Миранда и Фрагмент уже сидели в кафе с двумя другими давними игроками.