Женевьева Валентайн – Лучшая фантастика XXI века (страница 56)
Баварский принц закричал, что охрана ему не нужна, и бросился к принцессе…
Гамильтон заступил ему дорогу, случайно опрокинул его на пол и тут же встал рядом с принцессой и ее мужем.
– Уходим в ту дверь, – сказал он. – Немедленно.
Бертиль и Елизавета кивнули и пошли, напряженно улыбаясь; Бертиль повернулся и знаком велел всем шведам следовать за ним. Люди Гамильтона окружили их, провели всю группу по залу, за дверь и вниз по служебному коридору, а позади их зал уже заполняла охрана, производя еще больше шума и беспорядка. Гамильтон надеялся, что не услышит неожиданные выстрелы из спрятанного оружия…
Не услышал. Дверь за ними закрылась. Еще один хороший парень выполнил свою работу.
Иногда Гамильтон мечтал, чтобы на свете существовала особая организация, охраняющая тех, кто в этом нуждается. Но для этого мир должен измениться, даже сильнее, чем в искусственных построениях Карни. Но это означало бы, что пострадает независимость его и других офицеров. А он жил лишь благодаря своей независимости. Его долг состоял в том, что он обязан предотвратить какой-либо вред для Елизаветы и ее супруга. Больше он на эту тему не думал.
– Я знаю очень мало, – на ходу говорила Елизавета, как всегда, размеренно и спокойно. – Думаю, этот человек был в одной из групп иностранных дипломатов.
– Он выглядел пруссаком, – сказал Бертиль. – Мы как раз говорили с пруссаками.
– Он просто исчез у меня на глазах.
– В складке пространства? – спросил Бертиль.
– Это невозможно, – сказала принцесса. – Комнату много раз проверяли.
Она в поисках подтверждения посмотрела на Гамильтона. Тот кивнул.
Они подошли к библиотеке. Гамильтон вошел первым и проверил помещение. Потом молодоженов поместили в центре, закрыли и занялись поисками.
Работали быстро, но в большом зале, который они только что покинули, ничего не происходило, паника вначале усилилась, потом пошла на убыль, слышались крики, кое-кто падал в обморок (потому что кто же в наши дни носит корсет без потайных кармашков), звенело разбитое стекло, выкрикивались требования и приказы. Но больше никто не исчез. И ни один испанский солдат не материализовался из воздуха.
Бертиль подошел к полкам, заложив руки за спину; потом принялся спокойно и уверенно перелистывать страницы. Елизавета села, начала обмахиваться веером и улыбнулась вначале людям Гамильтона, а потом и ему самому.
Все ждали.
Доложили о посетителе.
Стена книг скользнула в сторону, и появилась особа, которой немедленно отдали честь солдаты и офицеры. Королева-мать, все еще в трауре; свита с трудом поспевала за ней.
Она направилась прямо к Гамильтону. Все остальные навострили уши. Отныне благодаря этому очевидному вниманию к Гамильтону стали относиться как к высокопоставленному офицеру. Он был этому рад.
– Мы продолжим прием, – сказала королева-мать. – Мы не станем рассматривать это как помеху, и, следовательно, никакой помехи нет. Бальный зал готов для танцев. Елизавета, Бертиль, ступайте туда. Эти два джентльмена перед вами, остальные сзади. Входя в зал, вы будете смеяться, как будто случившееся – отличная шутка, глупое и типично английское нелепое недоразумение.
Елизавета кивнула и взяла Бертиля за руку.
Когда Гамильтон двинулся к ним, королева-мать остановила его.
– Нет, майор Гамильтон, вы поговорите с техниками и найдете другое объяснение случившемуся.
– Другое объяснение, ваше королевское величество?
– Да, – сказала она. – Должно существовать иное объяснение, отличное от того, что нам предлагают.
– Мы здесь, сэр.
Мигом явился лейтенант Мэттью Паркс с технической группой из части Гамильтона – Четвертого драгунского полка. Он и его люди со специальным оборудованием; в парадной форме они выглядели слегка странно в отведенной для них буфетной. Оттуда они наблюдали за сенсорной сетью, покрывавшей дворец и территорию вокруг него в ньютонианских единицах пространства на несколько миль во всех направлениях. Люди Паркса первыми появились здесь несколько дней назад и уйдут последними. Паркс показывал на экран, где застыло изображение полного мужчины в черном галстуке; он почти полностью закрывал принцессу Елизавету.
– Знаете его?
Гамильтон запомнил список гостей и проверял каждую входившую в зал группу. И обрадовался, узнав этого человека. Этот был профессионал.
– Он был в составе прусской группы, не представлялся, один из шести включенных в нее дипломатов. Телосложение как у сотрудника службы безопасности, и точно так же он двигался по залу. Не позволял никому с ним болтать. Кивнул, когда проверяющие с ним заговорили. Значит, новичок, однако… – Однако его поведение было для Гамильтона узнаваемым. – Нет, он просто очень уверен в себе. Этакое нарочитое спокойствие. Вы убеждены, что он не скрылся в складке пространства?
– Вот контурная карта. – Паркс вызвал поверх изображения карту, показывавшую искажения пространства-времени в зале. Повсюду виднелись небольшие узлы и раковины, в которых прятали оружие британцы и куда могли бы его спрятать иностранцы, если бы хотели вызвать дипломатический инцидент. В том месте, где находилась Елизавета, было только обычное пространство. – Вы же знаете, сэр, мы все проверили.
– Я в этом уверен, Мэтти. Что ж, давайте посмотрим.
Паркс очистил экран. Потом коснулся его, и изображение изменилось.
Гамильтон смотрел, как исчезает мужчина. Только что он был здесь. А в следующее мгновение его не стало, и Елизавета резким изменением позы откликнулась на этот фокус.
Гамильтон часто испытывал затруднения при столкновениях с техникой.
– Какова частота смены кадров у этой штуки?
– Смены кадров вообще нет, сэр. Мы постоянно принимаем реальное изображение, вплоть до одного интервала Ньютона во времени. Это максимум, на который способна физика. Сэр, мы прослушиваем все, что говорили…
– И что же говорили, Мэтти?
– Что случившееся всемилостивейшим произволением невозможно.
Всемилостивейшим произволением невозможно. Первое, что возникло в памяти Гамильтона, когда королева-мать упомянула
«Можете что угодно говорить о мистере Пейтеле, но ведет он себя соответственно своему званию.
Он готов принести всемилостивейшие извинения.
За невозможный провал своей политики».
Любой ребенок знает, что Ньютон произнес «всемилостивейшим произволением невозможно», целый день наблюдая в саду за движением очень маленького червя по поверхности яблока. Эти слова имели отношение к размышлениям великого человека о том, что с очень маленькими предметами возможны следующие события: они появляются и исчезают, когда бог по каким-то непостижимым причинам смотрит на них или перестает смотреть. Какой-то француз говорил, что это относится к взгляду человека, но что взять с француза. На протяжении столетий таких случаев было совсем немного. Гамильтон то и дело читал об этом на внутренней странице своей газеты. Он всегда признавал, что такое вполне вероятно. Но здесь? Сейчас? На государственном приеме?
Гамильтон вернулся в большой зал, где теперь не осталось никого, кроме стражников и нескольких джентльменов вроде него, взятых из разных воинских частей и выполняющих схожие обязанности; с некоторыми ему уже доводилось работать прежде. Он поговорил с ними. Все сошлись на том, что пруссак с его внешностью безжалостного человека и мощной мускулатурой у стороннего наблюдателя вызывал прежде всего чувство тревоги.
Гамильтон отыскал место исчезновения, отогнал нескольких исследователей и вопреки их протестам встал точно в эту точку; никаких внутренних сигналов тревоги, вымышленных или подлинных, он не услышал. Он посмотрел туда, где стояла Лиз, в углу за пруссаком. Его лицо потемнело. Исчезнувший пруссак полностью закрывал принцессу от зала. Он встал между ней и взглядами всех остальных. Он стоял на том месте, где полагалось бы стоять телохранителю в ожидании выстрела.
Но это нелепо! Пруссак встал туда не для того, чтобы спасти ее. Он стоял, озираясь. Если бы у кого-то в зале было некое необычное новое оружие, спрятанное на теле, этому человеку, прежде чем выстрелить, пришлось бы ждать, пока пруссак отойдет.
Гамильтон, сердясь на себя, покачал головой. Здесь явно был какой-то пробел. Что-то выходящее за рамки очевидного. Он позволил ученым вернуться к работе и направился в бальный зал.
Оркестр уже играл, гости кружились в вальсе. Все держались настороженно. Смех звучал только принужденный. Какое бы получудо ни произошло, великие державы внимательно следили за танцевальными раскладами, поэтому танцевать следовало, и партнеры были старательно подобраны, и то и дело возникали доверительные перешептывания, – каждый старался продемонстрировать свою смелость, чтобы окружающие это заметили. Так поддерживалось равновесие. Но напряжение заметно возросло. Все в зале ощущали бремя этого равновесия, это было на поверхности, отражалось на каждом лице. Королева-мать сидела за главным столом, справа и слева от нее располагались придворные; она принимала гостей с любезной улыбкой, предлагая всем считать события последнего часа всего лишь привидевшимися.