Женевьева Валентайн – Лучшая фантастика XXI века (страница 58)

В Дании Елизавета могла подарить один танец незнатному человеку.

Гамильтон вернулся к столу, за которым пировал его полк, заставил их замолчать и прекратить смех и тем самым спас от казармы. Он слишком много выпил. Ординарец тогда помешал ему отправиться прямо к Елизавете, когда записи в карне закончились и ее провожал мальчик, один из наследников датского трона.

Но на другой вечер она встретилась с Гамильтоном наедине – ей потребовались большие усилия, чтобы устроить эту встречу. Они проговорили несколько часов и выпили вина, и она продемонстрировала свое к нему расположение.

– Итак. Бог в мелочах?

Кто-то шел рядом с Гамильтоном. Женщина. Иезуитка. Средних лет. Темные волосы, выпущенные поверх воротника. На щеке шрам, и в результате – несимметричность глаз. Судя по виду, рана нанесена коротким лезвием. Член ордена Иисуса не может позволить, чтобы ему восстанавливали лицо. Это грех тщеславия. Но она была очень красива.

Гамильтон выпрямился, проявляя должное уважение к мускулатуре, осанке и истории, о которой все это говорило.

– Или дьявол.

– Да, интересно, что высказывание предполагает и то, и другое, не правда ли? Меня зовут мать Валентина. Я участвую в кампании ордена за эффективную любовь.

– Что ж. – Гамильтон приподнял брови. – Я за любовь…

– Не тратьте зря время. Вы знаете, кто я.

– Да, знаю. А вы знаете, что я из таких же. И ждал, чтобы отойти туда, где нас не услышат…

– Там мы и оказались…

– Чтобы поговорить.

Они одновременно остановились. Валентина приблизила губы к уху Гамильтона.

– Мне только что сообщили, что святой отец склонен объявить случившееся здесь возможным чудом. Некоторые группы уверены, что нашего человека из Черного Орла обнаружат волшебным образом перемещенным далеко, возможно, в Берлин, в знак несогласия с вмешательством пруссаков.

– В этом случае кайзер прикажет его негласно расстрелять, и мы никогда об этом не узнаем.

– Вероятно, вы правы.

– Что же, по-вашему, произошло?

– Не думаю, что рядом с нами происходят чудеса.

Гамильтон понял, что смотрит на нее с нелепой обидой. И она это видит. И спокойно усваивает информацию, чтобы использовать ее, возможно, в ближайшие пару десятилетий.

Он обрадовался, когда к нему подошел служитель и сообщил, что в буфетной его ожидает королева-мать. Вместе с его новой подругой.

Королева-мать стояла в буфетной; то, что она не села, заставляло Паркса и его людей нервничать еще сильнее.

Королева кивнула Валентине.

– Монсеньор, должна сообщить вам, что мы получили официальное обращение Святого престола. Этот зал рассматривают как место, где было явлено чудо.

– В таком случае мое мнение на сей счет не имеет значения. Вам следует обратиться…

– К послу. Да. Но здесь есть вы. Вы знаете, о чем нас просят?

– Полагаю, что кардиналы захотят увидеть полную запись явления, вернее, в данном случае исчезновения. Но это должно быть нетрудно при таком… наблюдении за залом.

– Верно. Однако меня интересует, что произойдет дальше.

– Процедура такова. Помещение следует опечатать и оставить без наблюдения, пока кардиналы не просмотрят запись – чтобы уменьшить возможность вмешательства людей в процесс божественного откровения.

Гамильтон нахмурился.

– А это возможно?

– Бог связывается с нами, используя физические методы, поэтому позволено и нам, – сказала Валентина. – В зависимости от доверия к микрофизике.

– Или от доверия к международной политике, – сказала королева-мать. – Монсеньор, когда другая держава о чем-то просит, наше первое и самое сильное желание – сказать «нет». Это свойственно всем государствам. И все государства знают, что прочим это свойственно. Но сейчас мы получили просьбу, затрагивающую самую суть равновесия, в конечном счете сводящуюся к отмене наших правил безопасности. Можно сказать, что эта просьба исходит не от другого государства, а от самого Господа. Поэтому отказать в такой просьбе трудно. Но она нам подозрительна. И от этого нам еще больше хочется отказать.

– Вы говорите от имени его величества?

Королева-мать кашлянула, что могло означать смех.

– Как вы говорите от имени бога.

Валентина улыбнулась и наклонила голову.

– Я думаю, ваше королевское величество, что, учитывая обстоятельства, всем великим державам будет очевидно, что вам потребуется немало времени, чтобы связаться с нашим премьер-министром и правительствами тех стран, с которыми вы хотели бы посоветоваться.

– Верно. Хорошо. На это потребуется три часа. Можете идти.

Валентина ушла с Гамильтоном.

– Пойду к своим, – сказала она, – послушаю, кто что говорит.

– Странно, что вы носите длинные волосы.

Она пристально посмотрела на него.

– Почему?

– Вам нравится класть голову на плаху.

Она рассмеялась.

Это удивило Гамильтона и заставило на мгновение пожалеть, что он не лорд Карни. Но вокруг другого его знакомого священника сгущалась легкая тьма.

– Бьюсь об заклад, – шепотом сказала Вален тина, – что к исходу дня все будет кончено. И кто-то умрет.

Гамильтон вернулся в бальный зал. Он обнаружил, что у него в сознании возникает некая картина. Что-то выплыло из его глубины, из того его участка, которому он научился доверять и никогда не пытался докопаться до причин этого. Резкое движение, которое сделала Елизавета в миг исчезновения Сандельса. У него было странно эмоциональное отношение к этой картине. Какое?

Похоже на то, что он увидел, как в нее стреляют.

Это движение вызвано чем-то, что управляет ее мышцами. Чем-то таким, что Елизавета не может контролировать. И оно как будто бы… опасно.

Кто-нибудь еще истолковал это таким образом? Гамильтон сомневался.

Так как ему сделать то ужасное, к чему толкает его тело?

Он подавил сомнения и просто сделал это. Подошел к герольду, у которого были таблицы с росписью танцевальных пар, и предъявил ему знак покровительства королевы-матери: тот появился на его пальце, как только он об этом подумал.

Герольд недолго обдумывал ощущение от прикосновения пальца к обратной стороне его ладони и продемонстрировал Гамильтону таблицу.

Гамильтон знал, что его действия вызовут невообразимую суматоху. Поэтому просто посмотрел на список партнеров Елизаветы и указал на одного француза.

Вписал вместо его имени свое и свернул таблицу.

Герольд посмотрел на него так, словно на него дохнула сама смерть.

Гамильтону пришлось ждать три танца, прежде чем назвали его имя. Балаклава, па-де-грав (такого танца пришлось бы ждать долго, если бы какой-то герольд не решил блеснуть своим знанием французского), хорнпайп (к радости моряков, включая Бертиля, под громкие аплодисменты) и наконец, слава богу, простой и незамысловатый вальс.

Последние три танца Елизавета пропустила, поэтому он встретил ее у ее столика. Служанки сохраняли стоическое выражение лиц. Пара компаньонок Лиз выглядела, без сомнения, испуганно. Гамильтон знал, каково им. Он чувствовал, что взгляды всех влиятельных лиц устремлены к ним.

Елизавета взяла его за руку и слегка пожала.

– Что задумала бабушка, Джонни?

– То, что я собираюсь сделать.

Она казалась испуганной. Они поравнялись с остальными танцующими.

Гамильтон явственно ощущал ее перчатку. Ткань облекала ее левую руку, мешая ему коснуться плоти. Может помочь его уверенность, что он ее знает. Но нет, это ничего ему не скажет. Здесь он не найдет истины.