Женевьева Валентайн – Лучшая фантастика XXI века (страница 53)

Онемение опьянило меня. Какое благословение – свобода от телесной боли! В отсутствие боли задачу я выполнил быстро. Вскоре экзокожа полностью перерезала кость, отрубив ступню и запечатав рану. Высвободившись из завала, я отплыл и выбрался на берег. Упал и мгновенно уснул.

Когда я проснулся, наступил отлив и берег был усеян пучками мокрой травы, влажным папоротником и вездесущим пластиковым мусором, этим наследием человечества миру. Боль вернулась – блокировать ее можно только временно, отключить насовсем нельзя. Минуту я пытался жить с болезненно протестующей ногой, потом поддался искушению и снова блокировал боль.

Я попробовал встать и обнаружил, что стал кривобоким. В нижней части моей правой ноги было немного свободной экзокожи, которая больше не обтягивала ступню. Я приказал этой коже вытянуться, образовав протез, чтобы я мог сохранять равновесие. Протез я сформировал так, чтобы не опираться на культю, используя для ходьбы силу экзокожи выше по ноге.

И пошел по усеянному мусором берегу. Я мог ходить! Я торжествующе гикнул и вспугнул сороку, которая деловито клевала что-то на вновь обнажившемся берегу. Сорока отлетела с укоризненным криком.

Потом я, должно быть, на время потерял сознание и очнулся от того, что слабое солнце светило мне в лицо. Первой моей мыслью было вернуться к оползню и достать ступню.

Второй мыслью – а где, собственно, этот оползень?

Весь берег был покрыт множеством упавших камней. Утес размывало годами, и вчерашняя ночная буря стала последней каплей. Я не мог определить, откуда упал и даже где попал в ловушку. Где-то там лежал кусок плоти, обладающий большой сентиментальной ценностью. Но я понятия не имел, где это может быть.

Я окончательно потерял ступню.

Только в этот миг я осознал свою потерю. Я злился на себя за то, что попал в такую нелепую ситуацию, за то, что предпочел ампутацию призыву на помощь, как маленький мальчик, который слишком горд, чтобы позвать маму, когда ему больно.

И страшно пожалел о том, что потерял часть себя, которую никогда уже не смогу вернуть. Конечно, экзокожа может ее заменить. Конечно, я даже увеличу свои возможности, смогу больше, чем раньше.

Но граница между человеком и машиной казалась мне подобной береговой линии, возле которой я сейчас лежал: она постоянно сглаживалась. Я потерял ступню, как берег потерял несколько камней. Но сколько бы ни поглотило море, оно продолжает подниматься.

Чего я лишусь в следующий раз?

Я повернул на юг, к городу, и пошел вдоль берега, ища место, где легче подняться с пляжа на тропу на утесе. Вероятно, я мог бы использовать свои усовершенствования и легко вскарабкаться по крутому склону, но сейчас мне меньше хотелось их подключать.

Ирония случившегося не ускользнула от меня. Я пустился в этот поход, чтобы проверить пределы возможностей моих улучшений. А теперь избегаю их. Но улучшения не подвели!

Подвел я. Я неверно рассудил и в результате оказался в ловушке и лишился части себя. Это вина моего человеческого мозга. Это он мыслил неверно.

Возможно, если бы мой мозг тоже усовершенствовали, я бы повел себя рациональнее.

Я шагал по камням: протез издавал при этом иной звук, чем оставшаяся нога, и поэтому моя походка создавала чередующийся ритм, как удары басового барабана в какой-нибудь старомодной попсовой мелодии. Пахло морской солью и гниющей растительностью, упавшей с оползнем. Повсюду виднелись куски плавника.

День был мирный, ветер стих, прилив отступил, и единственными звуками были мои шаги и редкие крики чаек в море. Иначе я никогда бы не расслышал голос, едва ли громче хриплого шепота.

– Скоро, дорогой. Скоро мы будем вместе. Ах, как долго я ждала…

Я осмотрелся и никого не увидел. Потом сообразил, что голос доносится снизу, откуда-то из-под булыжников и вездесущего мусора. Я порылся в завалах и нашел небольшую пластиковую пластинку. А когда поднес ее к уху, она начала браниться:

– Осел! Тупица!

Голос звучал странно, он был искажен, и я его не узнал.

– Катриона? – спросил я.

– Так долго, так долго! О, море, о, благословенное море! Ускорь свои волны…

Я спросил снова, но голос не ответил. Может, чип сломался и больше не воспроизводил голограмму и потерял звуковые способности. А может, просто не хотел говорить со случайным прохожим.

Теперь я увидел среди мусора обломки досок, из которых были сделаны скамьи. Берег воспоминаний, который с каждым годом приближался к краю обрыва, наконец сдался волнам.

А может, не сдался, а достиг своей цели – или скоро достигнет, ведь следующий прилив унесет обломки. Я вспомнил, как накануне вечером осветились все голограммы: они словно призывали бурю. Вспомнил, как Катриона говорила об утонувшем муже. Все годы после смерти она должна была стремиться к нему, в водные глубины.

Я пошел к далеким волнам. С приближением к воде под ногами захлюпало, и мне пришлось пробираться между грудами водорослей. На ходу я в куски разбил пластиковую пластинку, моя экзокожа легко это сделала. Добравшись до пены, я бросил обломки в море.

– Прощай, – сказал я, – упокой тебя Господь.

Я вздрогнул и пошел обратно. Меня охватило иррациональное желание подняться на тропу на утесе, подальше от голодного моря.

Я видел собственное будущее. Экзокожа и другие модификации начнут все больше становиться мной, а плоть сдаст позиции. Однажды останутся только улучшения, электронный призрак личности, какой я был когда-то.

Я извлек одежду из расселины, где ее спрятал, и, одеваясь, испытал прилив облегчения: я возвращался к обществу. Обуваться было трудно – не хватало правой ступни. Пришлось сформировать из экзокожи пустую оболочку, на которую можно было надеть обувь.

Завтра я вернусь на стартовую базу. Я обращусь к медикам после старта, когда они уже не смогут вычеркнуть меня из списка из-за моей глупости. Я улыбнулся, подумав, какие еще нарушения обнаружат мои товарищи, когда наказывать будет уже поздно. Что мы все оставляем после себя?

А какие пороки берем с собой? И что в конечном счете от нас останется?

Теперь, когда мы подошли к концу моей истории, мне почти нечего сказать. Как я помог тени рассеяться, далеко и давно, так и вы, надеюсь, когда-нибудь то же самое проделаете со мной.

Марисса Линген

Марисса Линген родилась в Либертвилле, штат Иллинойс, и ей довелось пожить в разных местах Соединенных Штатов. Она обучалась физике и математике и некоторое время работала в Ливерморской национальной лаборатории имени Лоуренса. В 1999 году она получила премию Азимова для начинающих фантастов (теперь она называется премией журнала «Делл») и с тех пор пишет рассказы. В жанре фантастики она публикует рассказы с 2002 года. Сегодня она профессиональный писатель и живет в небольшом городе к югу от Миннеаполиса.

«Вычислительная эпидемия» использует метафорическую концепцию знаний, передаваемых с помощью вирусов, и искусно задает возникающие в связи с этим вопросы.[18]

Вычислительная эпидемия

Сначала случилась вычислительная эпидемия. Почти никто этого не заметил. Для того чтобы ее заметили, потребовалось немало времени. Ни у кого не было причин говорить о своих туманных воспоминаниях о школьной учительнице математики, чье лицо не кажется знакомым… а как же ее звали? Или его? Да какая разница?

И только когда доктор Лесли Бакстер, университетский преподаватель экономики, услышала, как ее четырехлетний сын спрашивает: «А что такое метод Ньютона, мама?», она начала замечать – что-то неладно. Вначале Лесли решила, что последний приходящий нянь разговаривал по телефону о своих заданиях по математике, когда пас Николаса, но, когда она спросила молодого человека, тот признался, что принимает участие в эксперименте по обучению математике путем вирусной передачи воспоминаний.

Маленький Николас Бакстер стал живым доказательством того, что воспоминания о том, чего вы не можете понять, не дадут ничего хорошего. Лесли заверила Николаса, что объяснит ему математику, когда он станет старше. Потом связалась с юристами университета, чтобы создать комитет, который установил бы этические нормы для участия факультета в исследованиях вирусной передачи памяти.

Они все еще обсуждали, кто должен войти в комитет – от каких факультетов, в какой пропорции, и не будет ли доктор такой-то слишком молод для подобной ответственности, а профессор такой-то слишком стар, чтобы согласиться на его участие? – когда нагрянула вторая волна.

– Я знаю, что никогда не посещала семинар Джорджа по Фолкнеру, – яростно сказала Лесли. – Никогда! Терпеть не могу Фолкнера, а когда я училась, Джорджа не было на факультете.

– Но плохо ли, что ты помнишь, как несколько молодых людей обсуждают «Шум и ярость», Лес? – спросила ее подруга и коллега Эми.

Прадхана.

– Тебе легко говорить. Ты его не подхватила.

Эми пожала плечами.

– Не думаю, что стала бы поднимать шум, если бы подхватила.

Лесли покачала головой.

– Не пойми меня превратно, но ты недовольна, даже когда к тебе без предупреждения приходят гости. Разве тебя обрадовало бы, если бы такое произошло в твоей голове?

– Но ведь они не могут читать твои мысли, Лес.

– Да, но могут их создавать. Еще хуже!

– Но это не заставляет тебя любить Фолкнера, – сказала Эми. – Я знаю одну женщину, которая любит Фолкнера. Она подхватила вирус, но Фолкнера не разлюбила. Ты по-прежнему отвечаешь за себя.