Женевьева Валентайн – Лучшая фантастика XXI века (страница 52)

Я повернулся и посмотрел вдоль береговой линии на некрополь скамей, возле которых только что останавливался. На всех скамьях сидели голограммы. Я задумался о том, кто же сидит под открытым небом в такую погоду, но потом понял, что, должно быть, молнии замкнули активирующие контуры. Голограммы были единственным пестрым пятном в этом мире серых туч и оружейно-темного моря. На скамьях сидели изображения мужчин и женщин – зрители разгула стихии. Я видел, что Катриона стоит на краю утеса, воздев руки, словно призывала бурю. Другие фигуры сидели неподвижно, как укоряющие призраки, привязанные к своим деревянным якорям, ожидающие, когда стихнет буря. Наслаждались ли они этими моментами псевдожизни? Разговаривали друг с другом? Или отвергали свою исчезающую жизнь, над которой был властен любой прохожий или хакер?

Я чувствовал, что не должен вмешиваться. Снова вернулся на дорожку и шел, а день постепенно сменялся ночью. Мои усовершенствованные глаза регистрировали случайные фотоны из окон далеких домов и редких машин, едущих по внутренним дорогам. Справа от меня бледно флюоресцировали в море продукты распада и загрязнения. Волны в темноте шумели особенно громко, их удары казались биением тайного сердца мира.

От дождя дорога раскисла. Я скривил губы в свирепой улыбке. Конечно, сейчас условия были не такими серьезными и трудными, как в тренажере. Зато реальными. Вид мертвецов, привязанных к своим мемориалам, заставлял меня особенно остро ощущать жизнь. Каждая дождевая капля на лице – еще одно мгновение, которое нужно ценить и беречь. Я хотел, чтобы ночь никогда не кончалась. Я хотел сразу и оставаться здесь и уйти, стоять на планете колонии под красным-красным солнцем.

Я заторопился, как будто мог идти среди звезд и быстрее добраться к ним. Наступил на ветку, как оказалось, промокшую и прогнившую. Нога соскользнула с тропы. Я резко наклонился, проехал несколько футов в сторону и вниз и задержал падение, схватившись за ближайший камень. Резкий рывок вызвал протестующий приступ боли в левой руке. Я осторожно повернулся, отыскивая ногами опору. Вскоре я остановил скольжение. Вися в пятидесяти футах над морем, я, должно быть, только воображал, что до меня долетают брызги волн. Это был дождь, подхваченный ветром, бьющий со всех сторон.

Скольжение развеселило меня. Я понимал, что это странно. Но могу лишь рассказать, что чувствовал.

Я не мог висеть там всю ночь. Я стал карабкаться по склону утеса. Вначале я продвигался дюйм за дюймом, потом осмелел и начал раскачиваться, доверившись своим улучшенным мышцам.

Мышцы работали отлично, экзокожа держалась. Не выдержал камень.

На середине качания я услышал треск. Левая рука, которой я держался, ощутила дрожь камня. Я невольно попытался нащупать другую опору правой рукой. Ухватился, но тем не менее обнаружил, что падаю. Несколько мгновений я не понимал, что произошло. Потом, когда склон утеса рассыпался с таким звуком, словно разорвали газету размером с небо, я понял, что, когда не выдерживает основание, вершина тоже должна рухнуть.

Падая, я упрямо держался за скользящий камень. Брызги, поднятые камнями, падавшими в море подо мной, вымочили меня. Время двигалось медленно, мгновение за мгновением, картина постепенно менялась, как в рисованном фильме. Тяжелый камень, за который я держался в падении, поворачивался. Скоро я окажусь под ним. Если я и дальше буду держаться за него, он меня раздавит.

Я отцепился и прыгнул, целясь в море. Будь утес выше, я успел бы освободиться. Но очень скоро я ударился о воду, а вместе со мной камень, за который я держался, и, как мне показалось, половина йоркширского берега.

Мою правую ступню зажало внизу в груде камней, упавших с утеса. В тот миг я ничего не почувствовал. Но позже, с опозданием, вверх по ноге поползла тупая боль. Я глубоко вдохнул, глотая воздух между волнами, окатывавшими мою голову. Потом безуспешно попробовал высвободить ногу.

Я постарался поднять тяжелые камни, но не преуспел. Зажатая нога удерживала меня на месте, ограничивая возможность двигаться и искать опору. После множества попыток, тяжело дыша и бранясь, я вынужден был сдаться.

Все это время во мне постепенно нарастала паника. Как только я перестал бороться, ужас заполнил мое сознание – я боялся утонуть, боялся замерзнуть в холодном море, боялся попасть под новые камни, катящиеся с вершины. Меня угнетала перспектива неминуемой смерти.

Прошло много бесконечно долгих минут, прежде чем я взял себя в руки. Постепенно я вернул самоконтроль, говоря себе, что паника – реликт моего прежнего тела, которое зимой в Северном море давно бы погибло. Мое новое тело гораздо выносливее. Я не утону и не замерзну. И, если соберусь, выпутаюсь из передряги.

Я сосредоточился на своей экзокоже. Обычно она с ее легкими неровностями и несовершенством очень похожа на нормальную. Теперь моя нога стала абсолютно гладкой – я надеялся, что поверхность, не создающая трения, сможет легче выскользнуть, высвободиться. Я почувствовал, что нога чуть подается, и во мне ожила надежда, но дальше нога не двигалась. Косточка на лодыжке мешала дальнейшему продвижению. Даже если трения нет, нельзя протащить узел через игольное ушко.

В нетерпении, раздраженный, я чувствовал, как экзокожа возвращается в прежнее состояние. Мне нужно было высвободиться, я не мог ждать, пока новая буря разбросает камни. Мой звездолет скоро покинет Землю. Если я на него не попаду, другого шанса у меня не будет.

В этот миг я подумал: может быть, подсознательно я хочу опоздать на корабль? Неужели я добивался катастрофы, чтобы помешать себе улететь?

Я не мог отрицать, что в каком-то смысле сам виноват в случившемся. Я намеренно проявил безрассудство, гнал себя, пока не произошел неизбежный несчастный случай. Почему?

Думая об этом, чувствуя, как меня омывают холодные волны, я понял, что хотел выйти за пределы своего прежнего тела, желая доказать себе, что достоин отлета. Мы столько слышали о трудностях нашей миссии, столько говорилось о том, что натуралы не могут выжить там без нашей помощи, что я чувствовал потребность испытать пределы возможности моих усовершенствований.

Подсознательно я хотел оказаться в положении, в котором мое природное тело не выдержало бы. Если бы в таком случае я выжил, это доказало бы, что я действительно преобразился и смогу выжить на новой планете среди приливов и ураганов.

Что ж, первую часть этого плана я осуществил. Добился неприятностей. Теперь настало время выпутываться.

Но как?

У меня в черепе – аварийный радиомаяк. Я могу активировать его, и тогда меня обязательно вытащат из воды. Но это неудобно. Это покажет, что я не умею управлять своим новым телом даже в благоприятных земных условиях. Если я попрошу о спасении, меня под каким-нибудь благовидным предлогом исключат из экипажа. Колонисты должны рассчитывать только на себя и самостоятельно справляться с любыми трудностями. Очередь желающих очень велика – это люди, которые не падали с утеса и не попадали под груду камней.

То же самое произойдет, если я дождусь рассвета и начну кричать, чтобы привлечь внимание человека, первым вышедшего на берег. Нет, я не могу решиться на спасение. Я должен спастись самостоятельно.

Однако осознание того, что необходимо найти решение, не обеспечивает самого решения. По крайней мере, не сразу. И по мере того как ветер стихал, а дождь превращался в мелкую морось, я подавил дрожь и принялся холодно и логично обдумывать ситуацию.

Мне нужно вытащить ногу из-под камней. Передвинуть камни я не могу. Поэтому я должен передвинуть ногу.

Мне нужно передвинуть ногу, но ступня зажата. Поэтому от нее нужно отказаться.

Как только я это понял, я совершенно успокоился. Все очень просто. Вот цена, которую я должен заплатить за освобождение. Я снова подумал, не позвать ли на помощь. Я смогу сохранить ногу и останусь на Земле. Или потеряю ногу и отправлюсь к звездам.

Неужели я так сильно хочу улететь?

Я уже решил оставить семью и девушку. Если не откажусь от ступни, всего лишь небольшой части тела, что скажут о моих ценностях? Это даже не необходимость выбора: мне только нужно смириться с последствиями решения, уже принятого раньше.

И однако я тянул и тянул, надеясь, что появится какая-то другая возможность, что я смогу уйти от своего выбора.

С некоторым стыдом признаюсь, что наконец подвигло меня к действиям. Не логика, не усилие воли. Боль в зажатой ноге, которая постоянно усиливалась, пока я размышлял над возможностями. И плавать в холодной воде тоже было невесело. Чем быстрее я начал бы действовать, тем быстрее смог бы высвободиться.

Я сосредоточился на своей экзокоже, этой чудесной программируемой оболочке, и приказал ей сползти со ступни. А потом приказал войти в ногу сразу над правой лодыжкой.

Ай! Ой, ой, ой, уфф!

Пытаясь не обращать внимания на боль, я постепенно продвигал экзокожу. Я мог бы проделать всю операцию мгновенно, отрубив ступню, как разрубают огурец. Но и у экзокожи есть пределы – она не предназначена для этого. Я и так уже требовал от нее большего, чем то, на что она была рассчитана.

Скоро – скорее, чем я надеялся, – мне пришлось остановиться. Потребовался доступ к блокировке боли. Нам постоянно твердили, что это последний резерв, что боль возникает не без причины и мы не должны походя от нее отказываться. Но если ампутация собственной ступни – не чрезвычайная ситуация, мне не хочется попасть в обстоятельства, по-настоящему требующие последнего резерва. Я отключил сигналы боли.