Женевьева Валентайн – Лучшая фантастика XXI века (страница 39)

– А, вот и ты. Скорей раздевайся. У нас мало времени.

Бадди Джо начинает раздеваться, но глубоко внутри он вопит от страха. Не хочу! Что ж, не нужно было насиловать ту девушку, Бадди Джо, говорит Согласие, пока руки быстро расстегивают пуговицы.

Кто-то прижимает подушечки датчиков к его лицу. Бадди Джо сбрасывает обувь, и его ступни разворачиваются. Доктор Флинн терпеливо стоит рядом, глядя на картину, случайно оставленную историкоастрономами.

– Глупцы, – говорит он, – живущие в прошлом. Мы никогда не поймем истину, даже будь нам доступны все возможности во Вселенной. Зачем искать ответы, глядя на копии и повторы того, что было? Лучше отказаться от прошлого. Истина в чем-то ином.

Он выпускает лист; тот сворачивается и падает на пол. Доктор Флинн поворачивается и смотрит на Бадди Джо – тот стоит перед ним нагой. Бледное белое тело, перевитое синими венами.

– Мне нужно в туалет.

– Подожди, – говорит доктор Флинн. – Это будет интересная проверка обличья. – Он поворачивается к остальной группе. – Все готовы?

Одна женщина покачала головой.

– Пять минут. У нас некоторые трудности с расширением шеи.

Доктор Флинн коротко кивнул.

– Хорошо. Сегодня у нас есть небольшой запас времени.

Бадди Джо дрожал. Отчасти от холода, но главным образом от страха. Серо-зеленое тело чужака гладкое и влажно блестит снаружи, но внутри, заглядывая в шею, Бадди Джо видит необычные пурпурные внутренние части. Ряды серебристо-серых крючков, выстилающих обличье, кажутся наполовину металлическими, наполовину органическими. Как они поведут себя, когда он натянет обличье? Глубоко ли эти крючки проникнут в его тело? Но он уже знает ответ. Ему сказали. Насквозь, Бадди Джо, крючки пройдут насквозь. Они оплетут твои сосуды, и нервы, и органы, проникнут внутрь, создавая основу для тела, которое будут выращивать. Они выкрасят лекало твоего черно-белого тела в яркие, сочные цвета.

Доктор Флинн начал напевать про себя. Желтый свет отражался в его очках и лысине.

– Почему? – шепотом спросил Бадди Джо.

– Что почему? – переспросил доктор Флинн.

– Почему вы так со мной поступаете?

Доктор Флинн пожал плечами.

– Вероятно, просто удача. Мы известили суд, что нам понадобится подопытный. Твое дело, наверное, просто стало первым тяжким преступлением, которое рассматривалось в суде.

– Нет, – сказал Бадди Джо, – я хочу спросить, зачем вы делаете из меня чужака?

Доктор Флинн бросил на него странный взгляд. Казалось, несмотря на его отношение, вопрос произвел на него впечатление.

– Ты ведь понимаешь, что происходит? Знаешь наши причины? Интеллект у тебя в целом выше среднего. Что ж, я скажу.

– Готовы, доктор Флинн.

Женщина, стоящая у обличья, поднимает большой палец.

Доктор Флинн виновато пожал плечами.

– Прости. Может, на следующей неделе у нас будет время поговорить.

Он хлопнул в ладоши.

– Так, народ, начинаем. Бадди Джо, подойди к обличью.

Дэвид Д. Левин

Дэвид Д. Левин родился в Миннеаполисе, а сейчас живет в Портленде, штат Орегон, где, будучи активистом научно-фантастического фэндома, вместе с женой Кейт Юл ежегодно выпускает причудливый, удивительный фэнзин «Бенто». Левин начал публиковать беллетристику в 2001 году, вскоре после того, как окончил писательский семинар «Клэрион Уэст», и в 2006 году получил «Хьюго» за рассказ, представленный в этом сборнике.

Не исключено, что многолетний опыт работы в индустрии информационных технологий вдохновил Левина на историю об отчаявшемся человеке, который пытается продавать программное обеспечение на планете, населенной непостижимо скромными разумными насекомыми.[15]

Тк’тк’тк

Речевой самописец Уокера представлял собой замечательное устройство из алюминия и пластика, твердое, прямоугольное, лаконичное. Самописец лежал на восковом прилавке, в окружении комковатой, напоминающей чьи-то выделения продукции местных технологий. Уникальное торговое предложение, подумал Уокер и крепче стиснул ручку дедова портфеля, словно талисман.

– Шктхх птх кстпхст, – произнес торговец, и гипнословарь выдал перевод: «Какая чудесная вещь».

Хитиновые пальцы взяли самописец, царапнув по алюминиевому корпусу. Этот звук Уокеру не понравился.

– Что она делает?

Ему потребовалась секунда, чтобы сформулировать ответ. Даже с гипно тхфшпфтх был крайне сложным языком.

– Она слушает и повторяет, – сказал Уокер. – Говоришь целый день, она запомнит. Земная технология. Ничего подобного, световые годы.

«Световой год» обозначался труднопроизносимым словом хкшкхтхскхт. Уокер надеялся, что не ошибся.

– Действительно, весьма необычно. – Розовые оборки – или жабры? – по бокам головы инопланетянина пульсировали. Он не смотрел вниз – этого не позволяли фасетчатые глаза и отсутствие шеи, – но, судя по всему, его внимание было приковано к самописцу, а не к Уокеру. Тем не менее Уокер продолжал улыбаться и смотреть на инопланетянина с искренним, как он надеялся, выражением лица.

– Вне всяких сомнений, столь уникальный предмет не подобает столь презренному существу, как я, – наконец сказал торговец. «Столь презренное существо, как я» обозначалось словом стхшск. Как бы Уокер хотел больше никогда в жизни не слышать этих звуков!

Сосредоточься на ценности, а не на цене.

– Подумайте, как полезно, – прошипел Уокер. – Никогда ничего не забывает. – Он не был уверен, что хтптхтк, «ничего», можно использовать в таком контексте, но надеялся, что его поймут.

– Быть может, достопочтимый гость не откажется от чаши тхшш?

Улыбка Уокера стала натянутой. По вкусу тхшш ничем не отличался от теплой мочи. Но Уокер усвоил, что, если он отказывался от пищи или питья, переговоры тут же заканчивались.

– Этот презренный принимает ваше щедрое предложение, – ответил он, выплетая языком заученные звуки.

Пока торговец готовил напиток, Уокер изучал товары. Все они напоминали низкосортные гончарные изделия, коричневые и серые неровные комки. Однако биотехнологии инопланетян намного опередили земные, и дома некоторые из этих комков будут стоить целое состояние. Жаль, что он понятия не имел, какие именно. Его познания лежали в других областях, и он явился сюда продавать, а не покупать.

Торговец был немного меньше большинства представителей своего вида, ростом около ста сорока сантиметров, черный с желтыми кончиками шипов и зелеными глазами. Несмотря на насекомоподобную внешность, он был теплокровным, и под хитиновым панцирем скрывались кости, мускулы и органы, совсем как у Уокера. Однако сознание и культура инопланетян казались намного более странными, чем жутковатые ротовые придатки.

– Чаша дружбы, – провозгласил торговец, вручая Уокеру дымящуюся чашку тхшш.

Уокер подавил дрожь, коснувшись пальцев инопланетянина – теплых, покрытых тонкими волосками, немного липких, – но вежливо кивнул и поднес чашку к губам.

Он отпил совсем немного, только чтобы не показаться невежливым. Напиток был омерзительным.

– Прекрасно, – сказал Уокер.

Сорок пять минут спустя разговор наконец вернулся к речевому самописцу.

– Без сомнения, владение сей чудеснейшей вещью бесценно. Быть может, достопочтимый гость согласится одолжить ее на короткое время?

– Испытательного периода не требуется. Гарантия качества.

Уокер знал, что рискует, но за годы владения самописец ни разу не подвел его.

– Тк’тк’тк, – произнес инопланетянин, постукивая ротовыми придатками. В словаре Уокера не нашлось перевода. Он хотел удушить тварь – неужели она не в состоянии хотя бы использовать собственный язык? – но постарался скрыть раздражение.

Помолчав, инопланетянин вытянул руку. Для Уокера этот жест ничего не значил.

– Быть может, достопочтимый гость согласится на компенсацию за временное пользование имуществом?

– Смиренно прошу подробностей.

– Подобная аренда обычно предоставляется на неопределенный период. Само собой, компенсация – вопрос договорной…

– Вы делаете предложение? – перебил Уокер. Он понимал, что ведет себя не слишком вежливо, однако день клонился к вечеру, а он не ел с самого утра – и если эта сделка сорвется, денег на обед ему может не хватить.

Снова тк’тк’тк.

– Сорок три, – наконец сказал инопланетянин.

Уокер вскипел. На сумму, вырученную за самописец, он надеялся прожить хотя бы неделю, а ночь в отеле – если это заведение можно было так назвать – стоила двадцать семь. Но он уже потратил на попытки достать денег большую часть дня, и это было первое конкретное предложение.

– Семьдесят?