Женева Ли – Предвестник (страница 4)

После мрамора и золота, после экстравагантности всего здания, обсерватория кажется удручающе пустой, хотя эта круглая каменная комната с пылающими факелами больше напоминает мою астролаторию дома. Ноздри щекочет сырой воздух, запах затхлого камня и выветрившихся благовоний смешивается с чем-то металлическим, что оседает на задней стенке горла.

Я знаю этот привкус, но нигде нет ни единого пятнышка крови.

Я подавляю кашель, чтобы не нарушать тяжелую тишину. Века ритуалов до блеска отполировали светлый пол под моими босыми ногами. Ко мне тянется ледяной ветерок, играя волосами и покрывая все тело мурашками. Подняв глаза, я вижу бесконечную ночь. Над круглым залом нет потолка, даже стеклянного, чтобы отделять это пространство от Звезд. Они так близко, что у меня чешутся пальцы — так и хочется дотянуться и сорвать одну с неба.

Но я здесь не для этого.

Я опускаю взгляд, мои глаза привыкают к тусклому свету огня и находят алтарь. Но мое внимание привлекает высокий мужчина, стоящий на другой стороне зала. Грудь сдавливает, внутри все сжимается, с каждым вздохом сильнее. Он не один, но почему-то я вижу только его. Он не двигается и не говорит, но его присутствие такое же властное и подавляющее, как небо надо мной.

На фоне тусклого камня, в своей черной форме, он кажется теневой колонной. Алый плащ, спадающий с его широких плеч до самых ремешков ботинок на толстой подошве — единственное цветное пятно в комнате.

Этот цвет носят только Инквизиторы, высшие чины Ордена Мариуса. Это настолько почитаемая и священная в своем предназначении должность, что многие вторые сыновья и дочери аристократов из их ордена тренируются с тех пор, как начинают ходить, чтобы подготовиться к ней. Мало кому удается достигнуть цели. Но те, кто смог, в знак непоколебимой преданности делу защиты народа Антареса отказываются от всего — от брака, детей и даже своих собственных имен — и становятся просто Инквизиторами.

В Антаресе наберется лишь горстка тех, кто носит этот титул. Инквизитор путешествует по континенту, поддерживая закон, и его никто не контролирует, кроме короля и верховного веспера.

Когда я была маленькой, в Дамалис приезжала действующий Инквизитор, но это было так давно, что мои воспоминания о ней скорее ощущения, чем конкретные образы. Дыра в животе. Ощущение, что я маленькая, ничтожная. Тянущая тревога в груди, которую невозможно игнорировать. И все это завернуто в алый цвет.

На голову этого Инквизитора накинут капюшон, в полутемном помещении скрывая его лицо еще сильнее. Я делаю шаг в его сторону, словно он держит какую-то невидимую нить, и я не могу сопротивляться ее притяжению. Он наклоняет голову, и капюшон сдвигается ровно настолько, чтобы я увидела, как слегка изгибается уголок его губ, как будто он знает, что я иду к нему и ни к кому больше.

Это движение разрушает чары. Я останавливаюсь, вспоминая, что мы не одни.

По бокам от него стоят еще двое, их парное оружие готово к удару. Серебряная вышивка на форме выдает в них рыцарей, это высший ранг, которого может достичь человек без крови аристократа.

Один из рыцарей женщина, ее лицо состоит из сплошных резких линий и грубых углов, словно оно высечено из черного камня гор Стигии. А с мечом за спиной она выглядит такой же прекрасной и смертоносной, как их непреодолимые пики. Второй рыцарь красив, несмотря на бледную паутину выпуклых шрамов, уродующих одну сторону его загорелой шеи и тянущихся к скуле. Его глаза с беспокойной энергией то и дело стреляют на дверь, что наводит на мысль о том, что ему не терпится выйти и добавить своему в остальном безупречному лицу еще больше увечий.

— Представь себе, что их здесь нет, — раздается у меня за спиной голос веспер, и я чуть ли не подпрыгиваю от неожиданности. Я совсем забыла о ней. — Они лишь наблюдают за твоей церемонией.

Наблюдают. Одно-единственное слово врезается в меня наотмашь. Для моих зрителей я не более, чем девчонка с ножом, направленным на звезды, и они ждут, когда я пущу его в дело. Я заставляю себя перевести взгляд на алтарь. Это простой каменный постамент, пустой, если не считать черной шелковой ткани, наброшенной на что-то, имеющее форму птичьей клетки.

Веспер подходит и сдергивает ткань с… и да, это оказалась золотая клетка.

А внутри нее — подношение Звездам. Жертва, чтобы заслужить их благосклонность. Доказательство того, что я оставила свою прежнюю жизнь позади.

Что я достойна их магии.

Черная птица пытается расправить крылья, бочком переминаясь на жердочке в поисках пространства, которого нет. Для обычного ворона она слишком велика. Я делаю один шаг, и она склоняет голову. На меня с пугающим любопытством устремляется взгляд двух черных глаза-бусинок. В том, как она смотрит, есть что-то почти человеческое, и по моей спине пробегает холодок.

Застежка клетки в форме луны усыпана жемчужными камнями, а прутья не изгибаются в форме колокола. Вместо этого они пересекаются, как решетка-шпалера.

Не обычная клетка. Не обычная птица.

И она все еще наблюдает за мной.

В детстве мама рассказывала мне истории о ведьмах, которые превращались в осценов¹. Они улетали на небеса в обличье гигантских черных птиц, чтобы послушать, как Звезды шепчут свои тайны. Когда я стала чуть постарше, Бродерик сказал мне, что ведьмы превращались в птиц, чтобы красть детей из постелей. Мне неделями снились кошмары. В наказание мама заставляла его сидеть со мной по ночам. Она говорила, что это всего лишь сказки. Всего лишь птицы.

И тем не менее, на осценов охотились, пока не истребили их почти полностью. Люди верят, что они приносят несчастье. Я никогда не думала, что увижу одного из них.

Я бы очень хотела не видеть его и сейчас.

Кожа покрывается холодной испариной, и я дрожу на ночном воздухе. Ладони становятся влажными, хватка на ноже ослабевает. Не задумываясь, я пытаюсь перехватить его, когда он выскальзывает, и ахаю: лезвие распарывает мне ладонь. Перекладываю кинжал в другую руку. Рана как раз такой глубины, чтобы пошла кровь. Ничего серьезного, хотя и щиплет, как в семи кругах ада. Я крепко сжимаю ладонь, чтобы остановить кровотечение. Разберусь с этим позже.

Раздается шорох красного плаща. Инквизитор подается вперед. Он не подходит ближе, но на моих щеках расцветает жар. Наличие зрителей делает все только хуже.

Покончи уже с этим.

Я чувствую, как в меня впиваются взгляды, пока дюйм за дюймом ползу к алтарю. Это укрепляет мою решимость, хотя живот все еще сводит.

Я не боюсь испачкать руки. Я держала ягненка, пока отец перерезал ему горло, чувствовала, как он бьется за жизнь, как затихает, а затем помогала приготовить его, чтобы накормить нашу семью. До этого дня мы кормили его и заботились о нем. Он не знал, что нам нельзя доверять, когда мы пришли за ним. Но мы сделали его конец быстрым. Милосердная, но необходимая смерть. Здесь же во всем происходящем чувствуются какая-то фальшь и неправильность.

Запирать дикое существо в клетку — это преступление.

В груди все сжимается, пытаясь удержать бешено колотящееся сердце, словно оно тоже заперто в этой золотой клетке.

Дрожа, раненой рукой я отпираю защелку, а другой сжимаю за спиной кинжал.

Застежка распахивается с легким шипением высвобождаемой магии. Открывая дверцу, я мысленно приказываю осцену улететь, но он продолжает смотреть на меня, словно тоже находится здесь в качестве наблюдателя.

— Прости, — шепчу я и тянусь внутрь.

Птица тычется клювом в кровь, которой теперь перемазана вся моя ладонь.

То, что случится дальше, проще простого. Ну должно бы быть. Мне даже не нужен нож. Схватить ее за шею, как курицу. Быстрый поворот. Быстро и чисто.

Это все, что мне нужно сделать.

Но осцен забирается мне на запястье, царапая кожу когтями. Это поведение не дикого, а прирученного животного.

Сломленного.

Что-то рушится внутри меня, когда я вытаскиваю его из клетки. Я крепче сжимаю рукоять кинжала, чувствуя, как каждый гребаный драгоценный камень впивается в ладонь, словно зубы. Такое красивое оружие для такого мерзкого поступка. Неудивительно, что парень из Леонтии все вытирал и вытирал руки. Некоторые пятна не видны нигде, кроме нашей собственной души.

Моя церемония Прошения требует доказательства того, что я готова шагнуть в новую жизнь. Очевидно, отняв другую жизнь.

Сделай то, что должно.

Слова веспер эхом отдаются в голове. Инструкция, звучащая, как проклятие.

Решимость вспыхивает во мне с такой силой, что я уверена, что вот-вот сгорю заживо. Я двигаю рукой, притягивая птицу ближе, и заглядываю в ее любопытные глаза.

Другого выбора нет.

Я знаю, чего от меня ждут.

Я знаю, что должна сделать.

И действую на инстинктах.

— Лети, — шепчу я и вскидываю руку вверх.

Крылья расправляются. Взмах. Полет.

Когда осцен рвется к звездам над головой и исчезает в проеме, я со звоном бросаю кинжал на алтарь. Меня накрывает волна облегчения.

Один из рыцарей издает сдавленный звук. Я могла бы поклясться, что это был смешок, но мой взгляд прикован к облакам, плывущим над созвездиями. Я не отвожу глаз, пока не убеждаюсь, что существо исчезло, а затем смотрю на него.

На парные мечи, пристегнутые к его спине и выглядывающие из-за широких плеч. По спине пробегает дрожь. Капюшон по-прежнему скрывает в тени его лицо, но прежняя ухмылка превращается в мрачную линию.