Желько Максимович – Язычник Волхв Онлайн (страница 2)

Максим ввёл их в карты. Лес в ста километрах от города. Заповедная зона. Никаких дорог, никаких построек. Только зелёное пятно на спутниковых снимках и надпись: Стриборов лес.

Он никогда не слышал такого названия.

Но почему-то знал, что туда нужно ехать.

Максим закрыл телефон и попытался заснуть снова. Но до утра так и пролежал с открытыми глазами, слушая, как за окном шумит ветер, которого не было.

А на рассвете, когда первые лучи солнца осветили комнату, он увидел, что листья с подушки исчезли. Но на их месте лежала записка, написанная его почерком:

Сегодня будет второе видео. О Калиновом Мосте. Говори то, что знаешь. А знаешь ты больше, чем помнишь.

Под запиской – флешка, которую он никогда не видел. Старая, потёртая, без бренда.

Максим вставил её в компьютер.

На флешке был один файл. Видеозапись. Он сам, в этой же комнате, записывает что-то на камеру. Но он не помнил этой записи. На экране он выглядел… другим. Старше. Мудрее. И в глазах было что-то, чего Максим в себе не знал.

Голос с экрана говорил:

– Если ты смотришь это, значит, начинается твой путь. Не бойся. Она не враг. Она – учитель. И ты – её ученик, хочешь того или нет.

Запись оборвалась.

Максим выключил компьютер и долго сидел в тишине.

Потом включил камеру и начал записывать новое видео.

О Калиновом Мосте.

И снова не читал текст – знал.

Глава II. Калинов Мост

Сон ли это был, или явь – никто не скажет. Граница стёрлась в тот момент, когда Максим закрыл глаза после записи второго видео. Он помнил, как говорил о мосте между мирами, о реке, что отделяет живых от мёртвых, о том, как предки переходят эту границу, чтобы передать потомкам своё знание. Но когда камера выключилась, слова не исчезли – они повисли в воздухе, как туман, и медленно втянули его в себя.

Он лежал в пустоте. Не в постели – в пустоте. Никакого ощущения тела, никакой опоры под спиной. Только сознание, парящее в бескрайнем чёрном пространстве. Но пустота была не мёртвой – она дышала, пульсировала, жила собственной жизнью.

Вокруг текла река.

Не голубая, не прозрачная – чёрная, как вар, как ночь без звёзд. Но в этой черноте плавало что-то живое. Максим присмотрелся и понял: в воде – не вода. В воде – память. Тысячи, миллионы фрагментов чужих жизней проплывали мимо, как обломки кораблекрушения. Детские смех и плач. Молитвы на незнакомых языках. Запах хлеба и дыма. Прикосновения любимых рук. Последние слова умирающих.

Всё это текло мимо, бесконечным потоком, и каждый фрагмент звал за собой, обещая показать что-то важное, что-то потерянное.

Вдоль берега стояли тени.

Высокие, изломанные, будто сожжённые молнией деревья. Но каждая была не дерево – облик. Люди, которые перестали быть людьми, но ещё не стали духами. Они стояли неподвижно, как часовые, и смотрели на реку. Ждали чего-то.

Ближайшая тень повернулась к Максиму. В силуэте угадывался мужчина – широкие плечи, гордая посадка головы. И лицо… Максим никогда не видел этого лица, но узнал мгновенно. Отец. Тот, которого он не знал, который ушёл до его рождения. Или которого никогда не было? Память путалась, как нити в старой ткани.

Тень протянула руку, но не к Максиму – к реке. Указывала на что-то в воде. Максим проследил взглядом и увидел плывущий фрагмент: молодая женщина держит на руках младенца, поёт колыбельную на языке, который он понимал и не понимал одновременно. Женщина была похожа на него – те же глаза, тот же упрямый подбородок. Но она была старше на век, на тысячелетие.

Другие тени тоже начали поворачиваться. Бабка с косами до пояс. Дед в белой рубахе. Прапрадед с топором в руке. И ещё дальше, в глубине, тени становились всё более размытыми, древними, пока не превратились в силуэты, которые могли быть и людьми, и зверями, и деревьями.

Все они молчали. Но их молчание было громче любых слов.

– Это Смородина, – произнёс голос.

Максим обернулся. Сердце – если у него было сердце в этом месте – замерло.

Рядом стояла Она.

Не женщина в человеческом понимании. Что-то более древнее, изначальное. Вуаль из сна обволакивала её фигуру, скрывая детали, но не суть. Лицо было как луна в полнолуние – яркое, холодное, завораживающее. В нём читалась красота, которая существовала до того, как люди придумали слово красота. Красота, которая была одновременно жизнью и смертью, началом и концом.

– Морена…

Имя слетело с губ само, без разрешения разума. И в тот же миг пространство вокруг изменилось. Река забурлила. Тени на берегу зашевелились. Даже воздух стал гуще.

– Не называй меня, если не готов умереть, – прошептала она.

Голос был тем же, что звучал в его квартире, но здесь он обрёл полную силу. В нём слышались отзвуки всех голосов, которые когда-либо произносили её имя. Жрецы в святилищах. Матери, теряющие детей. Воины перед последней битвой. Старики на смертном одре.

– Я не хочу умирать, – сказал Максим.

– Все хотят. Просто не все готовы признаться себе в этом.

Она сделала шаг ближе. Вуаль колыхнулась, и на мгновение Максим увидел то, что скрывалось под ней. Не тело – энергию. Сырую, первобытную силу, которая была матерью всех сил. Она пульсировала, как сердце вселенной, и от неё исходил холод, от которого можно было сойти с ума.

– Но смерть – не то, что ты думаешь, – продолжила Морена. – Смерть – это забвение лишнего. Освобождение от того, что мешает видеть правду.

Максим протянул руку. Не знал почему. Просто почувствовал, что должен.

Она взяла его ладонь в свою.

Прикосновение было как удар молнии. Река вспыхнула белым огнём, и в этом сиянии Максим увидел то, чего не видел никогда.

Дуб.

Огромный, древний, величественный. Но не такой, как в обычном мире. Этот Дуб светился изнутри, пульсировал энергией, был живым до такой степени, что каждый лист на нём казался отдельной вселенной.

И он вращался.

Медленно, торжественно, как звезда на своей оси. А внутри ствола, сквозь кору, просвечивали сцены. Бесконечное количество картин, наложенных друг на друга, но каждая различимая, если сосредоточиться.

Битвы. Мечи, звенящие о щиты. Кровь на снегу. Крики победы и предсмертные хрипы.

Роды. Женщины, корчащиеся от боли и радости. Младенцы, делающие первый вдох. Повитухи, шепчущие заклинания над новорождёнными.

Свадьбы. Венцы из полевых цветов. Пляски вокруг костра. Молодые руки, сплетающиеся в клятве верности.

Предательства. Ножи в спину. Поцелуи Иуды. Серебро, звенящее в предательских ладонях.

Жертвы. Алтари, окроплённые кровью. Горла, перерезанные во славу богов. Дети, бросаемые в болота ради урожая.

Все сцены были разными, но в каждой Максим узнавал одни и те же лица. Те же глаза, тот же упрямый подбородок, те же жесты. Он смотрел на историю своего рода, растянутую на тысячелетия.

– Ты дитя Рода, – сказала Морена, и её голос теперь звучал не только в ушах, но и в костях, в крови. – Ты имеешь право видеть. Но и обязан помнить.

– Почему я? – успел спросить Максим.

– Потому что ты последний, кто ещё может слышать. Остальные оглохли от шума вашего времени.

Дуб вращался всё быстрее. Сцены сливались в один непрерывный поток. И вдруг Максим понял: он смотрит не только в прошлое. Некоторые картины ещё не произошли. Он видел будущее своего рода – тёмное, неопределённое, полное выборов, которые ему предстояло сделать.

В одной из сцен он узнал самого себя. Но не того, кем был сейчас – того, кем мог стать. Старше, мудрее, с глазами, в которых читалось знание цены этой мудрости. Он стоял посреди леса, и вокруг него собирались люди – молодые и старые, мужчины и женщины. Они слушали его слова, и в их лицах было что-то, чего Максим не видел в лицах своих зрителей. Не любопытство – понимание.

– Что это? – прошептал он.

– Один из путей, – ответила Морена. – Ты можешь его выбрать. Или отказаться. Но помни: отказавшись от пути Рода, ты останешься просто человеком. Со всеми человеческими ограничениями.

– А если выберу?

Морена улыбнулась. Её улыбка была прекрасной и ужасной одновременно.

– Если выберешь – перестанешь быть просто человеком. Станешь мостом между мирами. Будешь слышать голоса мёртвых и говорить с живыми. Но цена…

– Какая цена?

– Одиночество. Ты будешь знать то, что не знают другие. Видеть то, что они не видят. И это знание отделит тебя от них навсегда.