Желько Максимович – Любовь, Двадцать лет рутины (страница 5)

– Вы подняли статус моей профессии, – сказал он.

– Я просто сказала правду. – Вера улыбнулась и достала сигарету. – Тут можно курить?

– Не думаю.

– Жаль. – Она покрутила сигарету в пальцах и положила обратно в пачку. – Бросаю. Уже третий раз за год.

– Получится, – сказал Виктор, сам не зная почему.

– Спасибо за веру. – Она посмотрела на него внимательно. – Вы из Москвы?

– Да. А вы?

– Из Питера. Живу здесь пять лет. До этого Москва, до этого Екатеринбург. Кочевница.

Разговор завязался сам собой. Они говорили о городах, о работе, о том, как Петербург красив под дождём – Вера утверждала, что солнечный Питер слишком туристичен, а настоящий проявляется в серости и мокрых крышах. Виктор слушал, и ему было легко. Она не ждала, что он будет занимательным, не оценивала, не молчала с упрёком. Просто говорила, и паузы между её словами были не пустотой, а передышкой.

– А вы женаты? – спросила Вера внезапно, и Виктор замер.

Вопрос прямой, без экивоков. Он посмотрел на обручальное кольцо на своей руке – золотой ободок, потёртый за двадцать лет.

– Да, – сказал он. – Двадцать лет.

– Долго, – заметила Вера без интонации. Не одобрительно, не осуждающе. Просто факт.

– Долго, – согласился Виктор.

– Дети?

– Нет. Не получилось.

– Жаль. – Она допила мартини. – Хотели?

– Людмила хотела. Я… не знаю. Наверное, да. Но потом привыкли вдвоём.

Он говорил правду, и это было странно. С Людмилой о детях они давно не говорили. Тема закрылась сама собой, как дверь, которую перестали открывать.

– А вы? – спросил Виктор.

– В разводе. Пять лет как. Детей нет. Муж хотел традиционную жену – борщи, уют, никаких своих проектов. Я хотела строить дома. Не сошлись.

Она рассмеялась, и смех был горьковатым, но не обиженным.

– Вы не жалеете? – спросил Виктор.

– О разводе? Нет. О том, что вышла за него – да. Надо было раньше понять, что мы про разное. Но в двадцать пять кажется, что любовь всё решит. – Вера заказала второй мартини. – А вы счастливы в браке?

Вопрос завис между ними, тяжёлый, как камень.

Виктор молчал. Честный ответ требовал слов, которых у него не было. Счастлив? Что это значит? Они не ссорились. Не изменяли (до Питера). Платили ипотеку, ездили на море, говорили о погоде. Это счастье?

– Не знаю, – сказал он наконец. – Мы привыкли друг к другу. Это и есть счастье, наверное.

Вера посмотрела на него долго. В её глазах мелькнуло что-то вроде сочувствия.

– Привычка – это Сатурн, – сказала она тихо. – Счастье – это Юпитер. Разные планеты.

Виктор засмеялся:

– Вы в астрологию верите?

– А ты?

Он вспомнил Марину-астролога, её карту, разложенную на столе две недели назад. Уран в седьмом доме. Революция в браке. Тогда казалось бредом.

– Жена водила меня к астрологу, – признался он. – Сказала, что нас ждут перемены.

– И?

– И я не верю в звёзды. Жизнь – это выбор, а не предопределённость.

– Может, и то, и то, – предположила Вера. – Звёзды показывают поле, а ты выбираешь, куда ступить.

Бармен принёс ей второй мартини. Виктор допил виски и заказал ещё. Алкоголь растворял границы, которые он строил годами. Он чувствовал, как внутри что-то оттаивает. Опасно. Неправильно. И невозможно остановить.

Они проговорили до полуночи. Бар опустел, бармен протирал стаканы, намекая, что пора закругляться. Виктор посмотрел на часы – двенадцать двадцать. Завтра доклад в десять. Надо выспаться.

Но не хотелось. Хотелось продолжить этот разговор – лёгкий, живой, без груза прожитых вместе лет.

– Пойдём прогуляемся? – предложила Вера. – Дождь кончился.

Виктор колебался секунду. Потом кивнул.

Они вышли из отеля. Ночной Петербург был пуст и тих. Мостовые блестели от влаги, фонари отражались в лужах двойниками. Пахло водой, старым камнем, ночью.

Вера шла рядом, не торопясь. Руки в карманах платья. Виктор думал, что надо что-то сказать, но молчание было комфортным. Они свернули к Неве.

Набережная. Река текла тёмная, почти чёрная. Мосты подсвечены, как декорации. Город дышал во сне.

– Люблю это время, – сказала Вера. – Когда город принадлежит только тебе.

– Вы часто гуляете по ночам?

– Когда не могу уснуть. Или когда проект не идёт. Хожу и думаю. Город помогает.

Они остановились у перил. Внизу вода шуршала о камни. Виктор посмотрел на Веру – профиль её казался вырезанным из мрака и света. Что-то сжалось в груди. Не влюблённость. Тоска. По живости, которой не было в его жизни.

– У вас есть кто-то сейчас? – спросил он.

– Нет. – Вера повернулась к нему. – Был. Недолго. Кончилось, потому что я не хотела серьёзности. После развода боюсь повторения. Лучше одной, чем снова в клетке.

– Брак – это клетка?

– Если партнёры не дают друг другу свободы – да.

Виктор задумался. Он давал Людмиле свободу? Она ему? Или они просто существовали параллельно, не мешая, не касаясь?

– А у вас? – Вера склонила голову. – С женой? Вы друг другу свободу даёте?

– Мы… не мешаем друг другу.

– Это не то же самое, – заметила она тихо.

Пауза. Виктор чувствовал, как внутри разворачивается что-то острое и болезненное. Правда, которую он не хотел видеть.

– Мы потерялись, – сказал он вдруг. – Где-то за эти двадцать лет. Она читает книги, я смотрю новости. Мы спим в одной постели, но живём в разных мирах.

Вера положила руку ему на плечо. Прикосновение лёгкое, почти невесомое. Но разряд прошёл через всё тело. Электричество. Уран.

– Знаешь, – сказала она, и переход на «ты» прозвучал естественно, – бывает, людям нужен толчок. Чтобы проснуться. Иногда этот толчок – чужой человек, который показывает, что ты ещё жив.

Виктор смотрел на неё. Зелёные глаза отражали огни города. Сердце билось громко, неровно.

– Пойдём ко мне, – сказала Вера тихо. – Кофе. Просто поговорим.

Он знал, что это не про кофе. Знал, что это граница, за которой уже ничего не будет прежним. Двадцать лет верности, и вот он стоит на набережной чужого города рядом с чужой женщиной, которая предлагает…

Что предлагает? Измену? Свободу? Жизнь?