Желько Максимович – Любовь, Двадцать лет рутины (страница 3)
Астролог, если бы они пошли к астрологу, сказал бы: это брак для совместного быта, для строительства дома, для воспитания детей. Но где Венера-Марс? Где притяжение, страсть, огонь, который заставляет сердце биться быстрее при одном взгляде?
Их не было. Или был когда-то, в первые месяцы знакомства, но такой слабый, что выветрился раньше, чем они успели его заметить.
Через месяц после свадьбы Виктор взял ипотеку на двухкомнатную квартиру в панельной девятиэтажке на севере Москвы. Район безликий – серые коробки, детские площадки с облупившимися качелями, магазин у дома, поликлиника в десяти минутах ходьбы. Но своё. Их собственное пространство, которое нужно было обустраивать, обживать, превращать в дом.
Людмила взяла отпуск и неделю клеила обои, выбирала шторы, расставляла мебель. Виктор после работы помогал – сверлил, прибивал, таскал тяжести. Они работали молча, слаженно, как опытная бригада. Иногда Людмила варила пельмени, они ели прямо на кухне, сидя на табуретках, потому что стол ещё не собрали.
– Хорошо, правда? – спрашивала она, и Виктор кивал.
Хорошо. Спокойно. Безопасно.
Но ночью, когда она засыпала рядом, он иногда смотрел в темноту и думал: это всё? Это та самая жизнь, о которой мечтают? Почему-то ожидалось что-то большее. Не знал что именно – просто другое.
Людмила устроилась учительницей русского языка в школу неподалёку. Виктор работал инженером-конструктором на заводе, делал чертежи, рассчитывал нагрузки. Жизнь потекла размеренно, как река на равнине – медленно, без порогов и водопадов. Работа-дом-работа-дом. Раз в год отпуск – две недели на море, Турция или Египет, по путёвке.
Вечерами они сидели в разных комнатах. Людмила в спальне, читала романы – Джейн Остин, сестёр Бронте, современные любовные истории, где героини страдали и обретали счастье на последних страницах. Виктор в зале, перед телевизором, смотрел новости, футбол, иногда документальные фильмы.
Разговоры становились всё короче.
– Как день?
– Нормально. Твой?
– Тоже ничего.
– Ужинать будешь?
– Да, спасибо.
Слова теряли смысл, превращались в ритуал, пустую форму вежливости.
Первые три года они ещё пытались. Ходили в кино по выходным, приглашали друзей на ужин, планировали совместные поездки. Но постепенно всё сошло на нет. Друзья обзаводились детьми, пропадали в своих заботах. Кино смотреть дома на компьютере оказалось проще. Поездки требовали усилий, а энергии после работы не оставалось.
Секс тоже стал редким. Сначала два-три раза в неделю, потом раз в неделю, потом по субботам, если оба не слишком устали. Механический, предсказуемый – одни и те же позы, одни и те же движения. Виктор иногда ловил себя на мысли, что думает о работе даже в эти моменты. Людмила закрывала глаза и, кажется, тоже была где-то далеко.
Потом и это стало происходить раз в месяц. Потом реже.
Они не обсуждали это. Вообще не обсуждали ничего важного. Разговоры скользили по поверхности, как камешки по воде – быт, счета, погода, новости.
– Может, к психологу сходим? – однажды предложила Людмила.
– Зачем? – удивился Виктор. – У нас всё нормально.
– Нормально, – повторила она тихо и больше не поднимала эту тему.
Нормально. Их любимое слово. Щит от реальности.
Самой больной темой были дети. Точнее, их отсутствие.
Первые полгода они не предохранялись, надеясь, что всё случится само собой. Не случилось. Год прошёл – ничего. Людмила начала волноваться, купила тесты на овуляцию, вела графики базальной температуры. Виктор сдал анализы – всё в норме.
– Может, это я, – шептала Людмила по ночам, уткнувшись ему в плечо. – Может, я не могу.
– Не говори ерунды, – успокаивал её Виктор, но голос звучал неуверенно.
Они обошли трёх гинекологов, двух репродуктологов. Диагноз туманный – «необъяснимое бесплодие». Анализы в порядке, органы здоровы, но зачатие не происходит. Врачи разводили руками:
– Бывает. Не зацикливайтесь. Живите спокойно, и всё получится.
Но чем больше они не зацикливались, тем меньше получалось. Людмила плакала первые три года. Потом слёзы высохли. Она привыкла к пустоте, перестала надеяться.
Виктор молчал. Он вообще не умел говорить о боли – своей или чужой. В его семье мужчины не жаловались, не показывали слабость. Проблему надо либо решить, либо стоически переносить. Но эту проблему решить было нельзя, а переносить означало замолчать, замкнуться, отгородиться.
Иногда он видел, как Людмила смотрит на детские коляски во дворе. Взгляд пустой, потухший. Как будто что-то внутри неё умерло и больше не оживёт.
А он не знал, что сказать. Поэтому молчал. И молчание росло между ними, как стена.
Лет через пять Людмила перестала читать любовные романы. Перешла на детективы, триллеры – истории без счастливых концов, где все немного виноваты и никто не обретает спасение.
Виктор стал засиживаться на работе допоздна. Не потому что было много дел – просто не хотелось возвращаться домой. Туда, где тишина звенела в ушах, где жена сидела в спальне и листала книгу, не поднимая глаз, когда он входил.
Они не ссорились. Никогда. Это казалось достижением, признаком зрелых отношений. Друзья завидовали:
– Вы как образцовая пара. Двадцать лет вместе и ни одного скандала!
Виктор улыбался. Людмила улыбалась. Оба врали.
Отсутствие ссор было не признаком гармонии, а симптомом безразличия. Ссорятся, когда небезразлично. Когда есть что отстаивать, защищать, за что бороться. А когда нет ни страсти, ни боли, ни живого чувства – зачем ругаться?
Тишина между ними густела, как туман в осеннем лесу. Иногда Виктор ловил на себе взгляд жены – долгий, изучающий, почти клинический. Как будто она рассматривала незнакомца, пытаясь вспомнить, где они встречались раньше.
«Кто ты?» – казалось, спрашивала она молча.
Он не знал ответа. Кто он? Муж по привычке? Сосед по квартире? Партнёр в бизнес-проекте под названием «семья»?
Где-то за эти двадцать лет они потеряли друг друга в лабиринте быта. Свернули в разные коридоры и теперь блуждали порознь, иногда встречаясь на перекрёстках, чтобы обменяться дежурными фразами и разойтись снова.
Был один момент, который Виктор запомнил особенно ярко. Зимний вечер, лет десять назад. Они сидели на кухне, пили чай. За окном падал снег, крупными хлопьями, медленно. Красиво.
– Смотри, – сказала Людмила, кивнув на окно. – Как в сказке.
Виктор посмотрел, кивнул:
– Да. Красиво.
Пауза. Людмила смотрела на снег, и вдруг в её глазах блеснули слёзы.
– Что? – встревожился Виктор. – Ты чего?
Она покачала головой:
– Ничего. Просто… мне вдруг так грустно стало. Без причины.
Виктор не знал, что сказать. Протянул руку через стол, накрыл её ладонь своей. Они так и сидели минуты две, молча. Потом Людмила убрала руку, вытерла глаза:
– Извини. Глупости.
– Ничего, – пробормотал Виктор.
Они допили чай. Разговор не возобновился.
Но этот момент застрял в памяти как осколок чего-то важного. Виктор потом часто вспоминал этот вечер и думал: может, это был знак? Может, Людмила тогда пыталась что-то сказать, открыть какую-то дверь, а он не понял, прошёл мимо?
А может, она сама не понимала, что именно хотела сказать. Просто чувствовала пустоту и не знала, как её назвать.
Постепенно они выработали сложную систему сосуществования. Как два дипломата враждебных держав, которые вынуждены жить в одном доме и соблюдать протокол.
Утро начиналось в семь. Виктор вставал первым, шёл в душ, потом на кухню – варил кофе, поджаривал тосты. Людмила просыпалась в семь двадцать, заходила на кухню, когда он уже почти закончил завтрак.
– Доброе утро.
– Доброе.
Он уходил на работу к восьми. Она к восьми тридцати. Вечером возвращались почти одновременно, часов в семь. Ужинали вместе – молча, изредка обмениваясь фразами о погоде или новостях.
После ужина каждый уходил в свою комнату. Виктор – в зал, к телевизору. Людмила – в спальню, к книге. В одиннадцать вечера они ложились спать. Иногда Виктор пытался обнять её, она позволяла, но тело её оставалось неотзывчивым, деревянным. Он убирал руку. Засыпали, повернувшись друг к другу спинами.
Суббота – уборка, стирка, магазины. Воскресенье – либо дома перед телевизором, либо к родителям – сначала к его, потом к её. Обязательные визиты раз в месяц, не чаще. Родители тоже чувствовали натянутость и не настаивали на частых встречах.