Желько Максимович – АИ, СССР Андропова 3 (страница 3)

Всё это Бармин и его коллеги изложили в Приложении «Б» — сухо, по-бухгалтерски, как смету на строительство нового завода. Четырнадцать страниц цифр, графиков и организационных схем. Итоговая стоимость — около семи миллиардов рублей в ценах 1983 года (или примерно одиннадцать миллиардов долларов по официальному курсу, который, впрочем, не отражал реальной покупательной способности ни рубля, ни доллара).

Андропов прочитал смету и написал на ней — Бармин видел резолюцию собственными глазами, когда Семёнов принёс документ обратно, — «Выделить. Исполнить. Доложить лично».

Три слова. Три слова, которые запустили цепочку событий, длиной в тридцать лет.

5

ё

Здесь история должна остановиться — как замирает маятник в верхней точке, прежде чем начать движение вниз, — и задать вопрос, который Бармин задавал себе тысячи раз, но так и не нашёл на него ответа.

Знал ли Андропов?

Не о болезни — о болезни он знал, разумеется. Знали врачи, знал он сам, знали те немногие в его окружении, кому положено было знать. Почки отказывали с весны восемьдесят третьего. Диализ — процедура, которую в СССР делали на аппаратах, уступавших западным аналогам на два поколения, — поддерживал жизнь, но не восстанавливал функцию. Медицинское заключение, подготовленное 4-м Главным управлением в августе восемьдесят третьего и немедленно засекреченное, давало от восьми до четырнадцати месяцев при текущем уровне терапии. При форсированной терапии — до трёх лет. При форсированной терапии с элементами экспериментального лечения — неопределённо, но не более шести-восьми.

Андропов это знал.

Вопрос в другом: знал ли он, что делает? Не в бытовом смысле — в бытовом он, конечно, понимал, что продлевает себе жизнь. Вопрос в том, знал ли он, что его решение жить — геостратегический акт такой силы, что вся последующая история страны (и не только страны) будет лишь эхом, расходящимся кругами от одной больничной палаты.

Бармин думал об этом годами. Изучал резолюции, сопоставлял даты, восстанавливал хронологию принятия решений. И чем больше он изучал, тем яснее становилось: да, знал. Не в деталях — детали он оставлял аналитикам. Но он знал главное: что история — это не колесо, катящееся по инерции с горы, а точка бифуркации, в которой один человек, находящийся в нужное время в нужном месте, может изменить всё. Может взять колесо и повернуть его — не вспять, это невозможно, — но под другим углом. Так, что оно покатится в другую долину, к другому горизонту, в другое будущее.

В этом и заключалась истинная суть пятого этажа власти — того, что Андропов создал вскоре после прихода к должности Генерального секретаря. Не командовать, не приказывать, не принимать оперативных решений. Всё это — удел первого, второго, третьего и четвёртого этажей. Задача пятого — формировать картину мира. Создавать реальность, в которой остальные принимают решения, искренне считая их своими. И самый эффективный способ создания реальности — это стать ею. Не манипулировать событиями, а быть событием. Не влиять на историю, а быть историей.

Андропов понял это раньше всех. Может быть, раньше, чем сам Бармин, который эту концепцию формализовал в своих аналитических записках. А может быть, он знал это всегда — как знает шахматист, что пешка, добравшаяся до восьмой горизонтали, становится ферзём. Не потому, что этого хочется игроку, а потому что таковы правила игры.

Но правила игры в геостратегии отличаются от шахматных одним принципиальным свойством: их никто не устанавливал. Они возникают. Как снег за окном — из воздуха, из холода, из невидимых глазу процессов, происходящих на высоте в несколько километров. И никто не знает их полностью — даже те, кто по долгу службы обязан делать вид, что знает.

6

Бармин углубился в чтение — теперь он просматривал страницы с седьмой по двенадцатую, где излагались сценарии «отказа»: что будет, если Андропов не проживёт и трёх лет, что будет, если проживёт три, но не проживёт пять, что будет, если...

Эти страницы он помнил хуже всего. Они были самыми болезненными — не аналитически, а человечески. Высчитывать варианты смерти человека, который ещё жив, который читает те же самые бумаги, что и ты, который принимает решения на основе твоих расчётов — это особый род деятельности, требующий особой психической конституции. У Бармина она была. У Королёва — почти. У Волина — нет, и именно поэтому Волина в конце концов отстранили.

Сценарий «Отказ-3» (смерть в течение 1-12 месяцев): Черненко — номинальный преемник, неизбежная борьба за власть между Горбачёвым и Романовым, вероятность сохранения системы — 9%, вероятность распада — 91%. Рекомендация: готовить резервный план эвакуации стратегической документации за пределы страны.

Сценарий «Отказ-5» (смерть в течение 3-5 лет): Черненко — технический преемник на 12-18 месяцев, затем Горбачёв — высокая вероятность реформ с непредсказуемым результатом. Вероятность сохранения системы — 28%. Рекомендация: закладывать параллельные структуры влияния.

Сценарий «Отказ-10» (смерть после 10 лет): управляемая передача власти технократическому крылу, стабилизация, постепенная модернизация. Вероятность сохранения системы — 67%. Рекомендация: считать основным рабочим сценарием.

Сценарий «Невозможный» (продление жизни за пределы 12 лет): не рассматривается за недостаточностью данных. Примечание: если данный сценарий реализуется, все предыдущие расчёты аннулируются как утратившие силу. Рекомендация: пересчитать всё заново.

Андропов прожил двенадцать лет. Ровно двенадцать — месяц в месяц, почти день в день. Он умер в феврале 1996-го, через двенадцать лет и четыре дня после того, как Бармин поставил последнюю точку в документе, который сейчас лежал перед ним на микрофильме. Он умер в Кунцево, в той самой палате, которую построили на деньги, перенаправленные с оборонных программ, в окружении тех самых врачей, которых собрали со всей страны, на тех самых препаратах, которые закупали через подставные фирмы в Цюрихе и Осаке. Он умер, оставив после себя страну, которой никто из них — ни Бармин, ни Королёв, ни Волин, ни сам Андропов — не мог себе представить в октябре 1983-го.

И вот теперь Бармин сидел здесь, в архиве на третьем ярусе, в феврале 2012-го, и перечитывал документ, который сделал эту страну возможной.

7

Он отложил микрофильм и встал. Спина затекла — семьдесят четыре года, как-никак, и тридцать лет сидячей работы в архивах и операторских. Он прошёлся по комнате — четыре шага в длину, три в ширину — и остановился у окна, глядя, как снег заметает парковку перед корпусом.

Там, наверху, в мире за окном, шёл 2012 год. Президент — человек, которого Андропов когда-то взял на заметку как «перспективного, но требующего контроля» (Бармин видел эту заметку, написанную рукой Юрия Владимировича на полях аналитической записки в 1989-м, когда объекту было тридцать семь и он работал в Ленинградском горкоме). Страна — пятая экономика мира, если считать по паритету покупательной способности, и вторая по производству углеводородов. Границы — почти советские, за вычетом Прибалтики и Западной Украины, но с добавлением того, что раньше называлось Северным Казахстаном, а теперь — Южно-Сибирским краем. Армия — модернизированная, с элементами пятого поколения. Космос — свой. Технологии — с задержкой на три-пять лет от американских, но свои, не покупные.

Всё это было результатом тех самых двенадцати дополнительных лет. Лет, которые Андропов буквально вырвал у судьбы, вооружившись их расчётами, как топором.

Бармин думал: правильно ли это — гордиться? Можно ли гордиться тем, что твои расчёты помогли одному человеку прожить лишнее десятилетие и за это десятилетие изменить ход истории? Или это примерно то же самое, чем гордился Оппенгеймер: «я стал смертью, разрушителем миров» — только наоборот? «Я стал жизнью, создателем миров»? Звучит не менее кощунственно.

Он не знал ответа. За тридцать лет аналитической работы он научился одному: есть вопросы, на которые ответа не существует. И есть вопросы, на которые ответ существует, но он неправильный. И есть вопросы, на которые ответ правильный, но он ничего не меняет.

Вопрос о гордости относился ко всем трём категориям одновременно.

8

За его спиной открылась дверь. Без стука — как тогда, в восемьдесят третьем, входил Королёв, — но теперь на пороге стоял не Королёв, а молодой человек лет тридцати, в штатском, с лицом, которое Бармин где-то видел, но не мог вспомнить где.

— Илья Сергеевич, — сказал молодой человек. — Вам пакет из Москвы.

Бармин обернулся. Пакет — стандартный конверт из плотной коричневой бумаги, без подписи, без обратного адреса, с сургучной печатью, которую он узнал мгновенно. Печать Геостратегического управления — та самая, которую отменили в девяносто четвёртом вместе с самим Управлением (официально оно было расформировано, а его функции переданы вновь созданному Центру стратегического прогнозирования, но печать, как видно, кто-то сохранил).

Он взял пакет. Молодой человек кивнул и вышел — так же бесшумно, как вошёл.

Бармин взвесил конверт в руке. Лёгкий. Один лист, возможно, два. Он вскрыл сургуч и вынул бумагу — жёлтую, чуть шероховатую, с водяными знаками. Ту самую, на которой в Геостратегическом управлении печатали документы высшей категории.