Желько Максимович – АИ, СССР Андропова 3 (страница 5)

Чазов говорил. Лазарев молчал. Таково было распределение ролей в этом спектакле: Чазов — голос медицины, Лазарев — голос аппарата, Андропов — тот, кто должен слушать обоих и принимать решение.

2

— Юрий Владимирович, — повторил Чазов, и его голос звучал так, как звучит чтение протокола вскрытия: ровно, бесстрастно, с той особой интонацией, которую врачи вырабатывают к пятому году практики, когда смерть пациента перестаёт быть трагедией и становится статистикой. — Я должен ознакомить вас с результатами последнего консилиума. Без экивоков.

— Ознакомьте, — сказал Андропов. Голос у него был тихим — не слабым, а именно тихим, как у человека, который привык, что его слушают, даже когда он шепчет.

Чазов вынул из папки лист бумаги — не стандартный бланк, а жёлтый лист с водяными знаками, такие использовались только для документов особой категории, — и начал читать. Он не зачитывал диагноз — диагноз Андропов знал и без него: хроническая почечная недостаточность в терминальной стадии, осложнённая диабетической нефропатией и сопутствующей сердечной недостаточностью второй степени. В переводе с медицинского на человеческий: почки отказывали. Полностью и окончательно. Единственное, что поддерживало жизнь, — диализ, процедура, при которой кровь прогоняли через аппарат, фильтрующий токсины. В Советском Союзе такие аппараты производились в количестве, недостаточном даже для гражданских нужд, не говоря уже о специализированных моделях для высшего руководства.

— При текущем режиме терапии, — говорил Чазов, — мы можем гарантировать от восьми до четырнадцати месяцев. Это верхняя граница. Нижняя — шесть месяцев при любом осложнении. При переводе в специализированный центр в ГДР — до трёх лет, возможно, четырёх. Немецкие аппараты на поколение опережают наши. Плюс климат, плюс отсутствие стрессов, плюс...

— Плюс отсутствие страны, — перебил Андропов.

Чазов замолчал. Он был достаточно опытен, чтобы понимать: когда Генеральный секретарь перебивает, нужно замолкать, даже если ты академик и лауреат.

— Продолжайте, — сказал Андропов. — Что после ГДР?

— После ГДР... — Чазов запнулся. — Юрий Владимирович, после ГДР — ничего. Это предел. Медицина не всесильна.

— Медицина — нет, — согласился Андропов. — А государство?

Повисла пауза. Чазов не понял вопроса. Лазарев — понял, но по должности не имел права отвечать, пока не спросят. Андропов перевёл взгляд на Лазарева.

— Скажите им, полковник.

Лазарев откашлялся. У него был голос человека, который привык докладывать по телефону: сухой, информативный, лишённый модуляций.

— По данным аналитической группы Бармина, — сказал он, — в Геостратегическом управлении разработан сценарий «Продлённая жизнь». Он предполагает создание специализированного медицинского кластера здесь, в Кунцево, с использованием технологий, закупленных по линии научно-технической разведки. Расчётный горизонт продления — от восьми до двенадцати лет.

Чазов снял очки и принялся их протирать — верный признак того, что он взволнован.

— Восемь лет? — переспросил он. — На аппарате искусственной почки? Это невозможно.

— Невозможно при текущем уровне технологий, — поправил Лазарев. — Но технологии можно добыть. Уже добываются. Через швейцарские и японские подставные фирмы. Плюс собственные разработки — закрытый институт в Томске работает над портативной диализной системой с 1979 года. При перераспределении финансирования с программ «Экран» и «Дельта» они обещают рабочий прототип через четырнадцать месяцев.

Чазов надел очки. Посмотрел на Лазарева. Потом на Андропова. Потом снова на Лазарева.

— Вы говорите о перераспределении средств с оборонных программ на медицинские? В разгар холодной войны?

— Я говорю о том, — сказал Андропов, и его тихий голос вдруг приобрёл ту особую плотность, которая заставляла замолкать целые залы, — что моё тело сейчас является главным стратегическим ресурсом Советского Союза. Важнее ракет. Важнее бомбардировщиков. Важнее всего, что можно купить за деньги или построить за пять лет. Потому что, если меня не станет — не станет ничего.

Он сказал это без пафоса, без рисовки — просто как констатацию факта. И именно поэтому это прозвучало так страшно.

3

Чазов ушёл через двадцать минут. Ему нужно было подготовить медицинскую часть сценария — список оборудования, перечень специалистов, график процедур. Он ушёл с лицом человека, который только что обнаружил, что его пациент — не пациент, а государство, и что лечить его будут не столько врачи, сколько аналитики из организации, о существовании которой он до сегодняшнего дня не подозревал.

Лазарев остался. Он стоял у окна — по стойке «вольно», но всё равно прямо, как человек, который провёл в армии достаточно, чтобы военная выправка стала второй натурой. За окном был октябрь — сухой, холодный, с голыми деревьями и низким небом. Андропов смотрел на Лазарева и думал о том, что этот человек знает слишком много. Не просто много — критически много. Он знает о Геостратегическом управлении. Знает о сценарии «Продлённая жизнь». Знает о подставных фирмах в Цюрихе и Осаке. Если он когда-нибудь решит, что его босс умирает слишком медленно, — у него будет достаточно информации, чтобы ускорить процесс.

— Лазарев, — сказал Андропов. — Вы понимаете, о чём я сейчас думаю?

Лазарев чуть повернул голову. Он был умён — достаточно умён, чтобы понимать, когда вопрос содержит ловушку.

— Так точно, Юрий Владимирович. Вы думаете о том, не знаю ли я слишком много.

— И что вы отвечаете?

— Что я знаю ровно столько, сколько нужно для выполнения ваших поручений. И что моя лояльность — не функция страха, а функция рационального расчёта.

— Поясните.

— Если вы умрёте — меня ликвидируют в течение трёх месяцев. Любой преемник, будь то Черненко, Горбачёв или Романов, не захочет оставлять в живых человека, который знает механизм принятия решений на пятом этаже власти. Моя жизнь напрямую зависит от вашей. Следовательно, я заинтересован в вашем долголетии больше, чем кто-либо другой, включая ваших врачей.

Андропов усмехнулся. Это была его знаменитая усмешка — тонкая, почти незаметная, которую люди, плохо его знавшие, принимали за гримасу боли. На самом деле это был его способ выражать одобрение. Лазарев только что сдал экзамен на лояльность — не эмоциональную, не идеологическую, а математическую. Лояльность как уравнение. Лояльность как функция выживания.

— Хорошо, — сказал Андропов. — Тогда слушайте. И запоминайте. Записывать не нужно.

4

То, что он сказал дальше, не было зафиксировано ни в одном документе. Даже микрофильм Бармина, хранившийся в архиве на третьем ярусе, не содержал этих слов. Они существовали только в памяти Лазарева — а потом, после смерти Лазарева в 2001-м (инфаркт, мгновенно, в собственном кабинете), исчезли навсегда.

Но в тот момент, 15 октября 1983 года, в палате № 17, эти слова были произнесены — и они изменили всё.

— Лазарев, — сказал Андропов. — То, что я скажу, не должно покинуть эту палату. Даже Бармин не должен знать. Бармин — аналитик, он считает вероятности. Это его работа. Но есть вещи, которые нельзя считать. Их можно только знать.

Лазарев молчал. Он понимал: сейчас он услышит то, ради чего его, возможно, убьют. И он был готов к этому — потому что, как он сам только что объяснил, его смерть была гарантирована в любом случае, а умереть, зная правду, казалось ему более осмысленным, чем умереть, обслуживая чужие иллюзии.

— Я знаю, что я умру, — сказал Андропов. — Не через год, не через три, не через двенадцать. Я умру тогда, когда моя смерть перестанет быть угрозой для системы. Когда система научится работать без меня. Или, когда система рухнет несмотря на меня. В любом случае — моя смерть не медицинский факт. Это политическое решение.

Он помолчал, переводя дыхание. Аппарат продолжал гудеть — ровно, басовито, успокаивающе.

— Бармин считает, что сценарий «Продлённая жизнь» — это план моего спасения. Он ошибается. Это план спасения страны. Моё тело — не цель. Моё тело — инструмент. Как ракета Р-36, как атомная подводная лодка, как нефтяная скважина в Тюмени. Ресурс, который может быть израсходован с максимальной эффективностью. И моя задача — не прожить как можно дольше. Моя задача — умереть в правильный момент.

Лазарев слушал, не шевелясь. Его лицо ничего не выражало — он был слишком хорошим офицером, чтобы показывать эмоции. Но где-то внутри, в том слое сознания, который не подчиняется дисциплине, он понимал: то, что он слышит, — не просто государственная тайна. Это метафизика власти. Это то, о чём не пишут в учебниках и не говорят на совещаниях. Это знание, которое меняет того, кто им обладает.

— А теперь, — сказал Андропов, и его голос снова стал деловым, будничным, — запишите. Аналитической группе Бармина: ускоренный расчёт по сценарию «Стекло». Технологический рывок через принудительную конверсию ВПК. Временной горизонт — не двадцать лет, а восемь. Исходное условие — сохранение моего здоровья на уровне, не ниже текущего в течение всего периода. Вопрос: что нужно сделать с промышленностью, чтобы за восемь лет перепрыгнуть через технологическую пропасть?

Лазарев вынул блокнот — не стандартный, а специальный, с химической пропиткой, позволявшей уничтожить записи за три секунды при контакте с водой, — и аккуратно записал распоряжение. Андропов смотрел, как его рука выводит слова, и думал о том, что «Стекло» — самое опасное из всего, что он когда-либо затевал. Не потому, что оно могло провалиться — провалиться могло всё, это было заложено в самой природе геостратегического планирования. А потому, что оно могло удаться.