Желько Максимович – АИ, СССР Андропова 3 (страница 2)

Но Андропов читал эти расчёты иначе.

Он вообще читал иначе — это было известно по тем немногим резолюциям, которые возвращались в Управление. Он не видел вероятностей. Он видел возможности. Или, как сформулировал однажды Королёв после трёх бессонных ночей над особо сложным анализом: «Он смотрит на наши цифры и видит не проценты, а приказы. Если мы пишем "вероятность успеха — 12 процентов", он читает: "Нужно сделать так, чтобы было 12". Если пишем "44 процента" — он читает "44". Это не аналитик, это игрок. А геостратег не должен быть игроком. Геостратег должен быть картографом».

Королёв ошибался. Геостратег должен быть и тем и другим одновременно — это Бармин понял позже, когда Королёва уже не было в живых, а сценарий «Продлённая жизнь» из гипотетической конструкции превратился в фундамент, на котором тридцать лет строилась реальность. Игрок и картограф. Тот, кто чертит карту, и тот, кто делает ставку.

Андропов был и тем и другим. В этом заключалась его сила. И в этом же заключалась его трагедия.

3

Снег за окном усилился. Теперь он шёл сплошной стеной — белой, плотной, почти непрозрачной, — и Бармину казалось, что архив погружается в какую-то иную среду, где время течёт не вперёд, а вглубь, как в шахту, как в скважину, пробурённую в толще десятилетий. Он откинулся в кресле и закрыл глаза.

Октябрь 1983 года. Москва. Здание Геостратегического управления — бывший особняк Морозовых на Спиридоновке, переданный в ведение Управления в 1968 году под видом архива Министерства геологии. Кабинет 24, третий этаж, левое крыло. Восемь часов вечера.

Бармин сидит над расчётами. Перед ним — три стопки бумаг: статистические выкладки по состоянию советской промышленности (данные Госплана, очищенные от приписок усилиями оперативного отдела Управления), анализ кадрового состава Политбюро и ЦК (с краткими биографическими справками, составленными на основе данных, полученных без санкции КГБ — это было отдельной и весьма опасной операцией), и черновые заметки по развилкам сценариев. В комнате накурено. Накурено так, что воздух кажется твёрдым — его можно резать ножом, как масло.

Входит Королёв. Он без стука — у них не принято стучать, они слишком давно работают вместе, чтобы соблюдать формальности. Королёву сорок два, он лысоват, носит очки в толстой роговой оправе и говорит всегда тихо, почти шёпотом, как будто сообщает государственную тайну. Что, впрочем, недалеко от истины.

— Ты знаешь, — говорит Королёв, усаживаясь на подоконник (стульев в кабинете всего два, и оба заняты бумагами — точнее, заняты стратегически, чтобы никто не мог сесть без спроса), — я сегодня пересчитал восьмой сценарий.

— И? — Бармин не отрывается от бумаг.

— Сорок четыре процента. Как у тебя. Я думал, у меня получится сорок пять или сорок три.

— Значит, мы оба ошиблись одинаково.

— Значит, мы оба правы.

Они замолкают. Тишина в кабинете — особого рода, не пустая, а наполненная: скрипом половиц, гулом вентиляции, отдалёнными шагами в коридоре. Где-то далеко, в оперативных залах первого этажа власти, принимаются решения о поставках зерна в Эфиопию и о дислокации ракет в Восточной Германии. Никто из тех, кто принимает эти решения, не знает о существовании кабинета 24 на Спиридоновке. И кабинет 24 не знает о них — точнее, знает, но не учитывает как самостоятельную величину. Для аналитиков Управления первый этаж власти — это среда, питательный бульон, в котором плавают бактерии принятия решений. Можно изучать их под микроскопом, можно прогнозировать их поведение, но нельзя с ними разговаривать: они не поймут, а если поймут — будет хуже.

— Как ты думаешь, — говорит Королёв, глядя в тёмное окно, за которым угадываются контуры особняка напротив, — он вообще прочитает?

«Он» — это Андропов. Они никогда не называют его по фамилии в разговорах между собой. Только «он». Или, в редких случаях, «Юрий Владимирович» — но это когда речь идёт о чём-то, что требует формального уважения. В неформальной обстановке — просто «он». Как будто во всём Советском Союзе есть только один человек, достойный этого местоимения. Что, впрочем, для них действительно так.

— Прочитает, — говорит Бармин. — Семёнов передаст лично.

Семёнов — начальник канцелярии Управления, подполковник госбезопасности в отставке, человек, который видел Берию (собственными глазами, в пятьдесят третьем, за три дня до ареста) и с тех пор не удивляется ничему. Он передаёт документы первого этажа лично, без сопровождающих, без регистрации в журналах учёта, нарушая все инструкции, кроме одной — той, что была установлена самим Андроповым при создании Управления: «Бумаги идут прямо. Без посредников. Без копий. Без свидетелей».

— Я боюсь, — вдруг говорит Королёв. Это звучит так странно — «я боюсь» из уст человека, который три года проработал в Тегеране под прикрытием, — что Бармин отрывается от бумаг и смотрит на него внимательно.

— Чего именно?

— Я боюсь, что мы правы.

Бармин молчит. Он понимает, о чём говорит Королёв. Если они правы — если распад действительно предопределён с вероятностью 73 процента, если спасти страну может только чудо в виде двенадцати дополнительных лет жизни одного человека, — то, что это говорит о самой стране? О системе, которая держится на гвозде, вбитом в больничную стену в Кунцево? О государстве, судьба которого зависит не от законов, не от институтов, не от экономики, а от того, сумеет ли один-единственный человек прожить на десятилетие дольше, чем ему отмерено природой?

— Мы не правы, — говорит Бармин. — Мы просто считаем. А правота — это не наша категория.

— Тогда чья?

— Ничья. Правота вообще не геостратегическая категория. Геостратегические категории — это вероятность, ресурс, время. Правота — это для историков. Или для философов. Для тех, кто смотрит назад. А мы смотрим вперёд.

Королёв кивает, но Бармин видит, что он не убеждён. Он и сам не убеждён. Но он знает: единственный способ работать в Геостратегическом управлении и не сойти с ума — это делать вид, что цинизм является методологией. Притворяться, что цифры не пахнут. Что прогноз — это просто прогноз, а не взведённый курок, ожидающий своего часа.

4

Бармин открыл глаза.

За окном всё ещё шёл снег. Он подумал, что снег — это единственная форма существования воды, при которой она не течёт, а падает. И в этом есть что-то глубоко неправильное, какая-то фундаментальная ошибка мироздания, которую природа исправляет каждую весну, когда снег тает и снова становится водой — текучей, подвижной, живой. История тоже иногда замерзает. Застывает в одной точке — в одной больничной палате, в одном решении, в одной подписи под одним документом. А потом, когда приходит весна — настоящая, историческая весна, не календарная, — она тает и течёт. И мы называем это прошлым, как будто оно уже не опасно.

Он снова склонился над микрофильмом. Пятая страница. Приложение «А»: «Анализ кадрового потенциала верхнего эшелона на период 1984-1994». Таблицы. Фамилии. Характеристики.

Черненко К. У. — 1911 г. р. — состояние здоровья: хроническая эмфизема лёгких, сердечная недостаточность II ст. — прогноз политической активности: 1-3 года — рекомендуемая роль: технический преемник, не более 12 месяцев. Примечание: категорически не рекомендуется к принятию самостоятельных решений. Вероятность управляемой передачи власти при участии Ч.: 34%.

Горбачёв М. С. — 1931 г. р. — состояние здоровья: удовлетворительное — характеристика: энергичен, амбициозен, подвержен влиянию окружения, склонен к идеологическим импровизациям — прогноз: в случае прихода к власти — 60% вероятность радикальных реформ, 45% вероятность потери контроля над процессом — рекомендуемая роль: глава идеологического сектора, без доступа к силовому блоку. Примечание: потенциал непреднамеренного разрушения системы оценивается как критический.

Романов Г. В. — 1923 г. р. — состояние здоровья: удовлетворительное — характеристика: жёсткий администратор, сторонник индустриальной модернизации, ограниченный идеологический кругозор — прогноз: стабилизация без развития — рекомендуемая роль: глава ВПК. Примечание: безопасен при условии контроля.

Громыко А. А. — 1909 г. р. — состояние здоровья: возрастное — характеристика: опытный дипломат, институциональный консерватор, не склонен к самостоятельным политическим решениям — рекомендуемая роль: сохранение текущей должности при любом сценарии для обеспечения внешнеполитической преемственности.

И так далее — тридцать семь фамилий, тридцать семь прогнозов, тридцать семь рекомендаций. Целая страна, упакованная в таблицу, как бабочка в гербарий. Живые люди со своими страстями, страхами, жёнами, детьми, любовницами, болезнями и надеждами — превращены в строки и столбцы. Это была их работа. Им платили за это. И они делали её хорошо — так хорошо, что теперь, тридцать лет спустя, Бармин не мог решить, было ли это преступлением или величайшим актом служения, который только возможен.

Он перевернул страницу. Приложение «Б»: «Ресурсная база сценария "Продлённая жизнь"».

Здесь начиналось самое интересное — и самое страшное. То, что Андропов прочитал иначе, чем они писали.

Сценарий «Продлённая жизнь» требовал ресурсов — огромных, сопоставимых с отдельной пятилеткой. Требовалось перераспределение средств с оборонных программ «Экран» и «Дельта» на создание медицинского кластера в Кунцево — по сути, миниатюрного города, способного автономно функционировать и поддерживать жизнь одного-единственного пациента в течение неограниченного времени. Требовались специалисты — врачи, биохимики, физиологи, — которых предстояло отозвать из гражданских учреждений, предоставив им жильё, зарплаты и, самое главное, режим секретности, сопоставимый с атомным проектом. Требовались препараты — в том числе экспериментальные, не прошедшие клинических испытаний в полном объёме, — закупленные через подставные фирмы в Швейцарии, Японии и Соединённых Штатах.