Желько Максимович – АИ, СССР Андропова 2 (страница 4)
— Последствия его смерти — вы их просчитывали?
Чазов не ответил.
— Я — да, — сказал Блохин.
Он достал из портфеля вторую папку — толще первой. Это была не медицинская документация. Это была аналитическая записка, составленная, судя по грифу, в каком-то закрытом институте.
— Аналитическая записка, — повторил Блохин, раскрывая папку. — Три сценария.
6
Первый сценарий назывался «Консервация».
Блохин читал не по бумаге — он знал текст наизусть. Если Андропов умирает сейчас, в феврале восемьдесят третьего, его сменяет Черненко. Константин Устинович — человек аппарата, хранитель традиций, противник любых реформ, кроме косметических. Система замирает. Кадровые перестановки, начатые Андроповым, сворачиваются. Борьба с коррупцией тихо сходит на нет. Партийная номенклатура облегчённо выдыхает и возвращается к привычному ритму — съезды, награждения, охотничьи хозяйства, спец пайки.
Но проблема в том, что страна уже не может жить в этом ритме. Технологическое отставание от Запада нарастает. Афганская война тянется без ясной перспективы. Цены на нефть — главный источник валюты — начинают снижаться. Инерция, которая ещё работала при Брежневе, при Черненко перестаёт работать. Наступает то, что аналитики называют «обскурацией» — распад системы изнутри, без внешнего толчка. Прогноз: пять-семь лет до критической точки, после которой управляемость теряется необратимо.
Второй сценарий: Горбачёв.
Блохин на секунду остановился. Горбачёв — молодой, энергичный, с сельскохозяйственным образованием и ставропольским опытом. Его уже присматривают как возможного преемника. Если он придёт к власти — начнутся реформы. Какие именно — никто не знает. Сам Михаил Сергеевич, вероятно, тоже не знает. Но аналитики предупреждают: реформы в такой сложной системе, как советская, — это всегда риск. Система может не выдержать. Слишком много связей, слишком много интересов, слишком много людей, которым перемены невыгодны.
— Я не знаю исхода, — сказал Блохин, — там слишком много переменных, но интуиция подсказывает: система не выдержит.
Третий сценарий: он выживает.
Андропов получает ещё десять-пятнадцать лет активной работы. За это время он успевает завершить задуманное: технологическую мобилизацию, кадровую чистку (не в смысле репрессий — в смысле обновления), переход к новому экономическому укладу с опорой на науку и образование. Аналитики оценивают вероятность успеха как среднюю, но достаточную для того, чтобы попытаться.
Блохин закрыл папку.
— Мы получаем шанс, — сказал он. — Или нет. Но шанс появляется.
7
Чазов смотрел на коллегу и думал о том, что медицина бывает разная. Есть медицина тела — та, которой он занимался всю жизнь. Почки, сердце, лёгкие, давление, диурез. А есть медицина истории — та, о которой сейчас говорит Блохин.
Граница между ними проходила не по ведомственной, а по экзистенциальной линии. Врач лечит пациента. Но что делать, если пациент — государство? И если его тело, лежащее в палате № 7, — это не просто тело конкретного человека, а точка схождения миллионов биографий?
— Вы говорите как стратег, а не как врач, — сказал Чазов.
— В этой палате, Евгений Иванович, разница между стратегом и врачом исчезла.
И снова — тишина. Снег за окном. Тиканье часов.
Чазов знал, что Блохин прав. Знал с того самого момента, как «Гемоксал-В» лёг на стол. Риск был огромен — но риск бездействия был больше. Врач не имеет права убить пациента действием — это аксиома. Но врач также не имеет права убить пациента бездействием, когда действие возможно. А «возможно» — ключевое слово. Восемьдесят два процента.
Двадцать семь.
— Я прошу разрешения на введение препарата, — сказал Блохин.
Чазов посмотрел на консультантов. Они молчали. Их лица ничего не выражали — профессиональная привычка, выработанная годами. Никто не хотел брать ответственность. Никто не хотел высказываться. Решение должен был принять он — начальник, академик, доверенное лицо.
Он мог отказать. И тогда — Черненко, или Горбачёв, или ещё кто-то. И поезд истории пошёл бы по другому пути. Тому самому, который в Тюмени, в НИИ стратегического моделирования — о существовании, которого Чазов, возможно, даже не знал, — называли «инерционным». Сорок четыре процента. Или «реформистским». Двадцать три.
Или он мог согласиться. И тогда — неизвестность. Страшная, звенящая неизвестность процедуры, которая никогда не проводилась.
Он принял решение.
8
— Вводите. Я беру ответственность.
Последняя фраза была лишней — Чазов понимал это. Ответственность в таких случаях не берут, а принимают. Или не принимают. Или её возлагают post factum, когда уже ничего не изменить. Но ему нужно было сказать это вслух — для себя. Чтобы зафиксировать момент.
Блохин кивнул. Открыл стерильный набор. Руки у него не дрожали — тридцать лет хирургической практики давали о себе знать. Он разбил ампулу, набрал раствор в шприц. Жидкость была прозрачной, чуть желтоватой — как разведённый мёд.
Консультанты помогли подготовить капельницу. Никто не говорил. В комнате слышался только звук работающего аппарата «искусственная почка» — мерный, ритмичный, как сердцебиение какого-то механического зверя.
Блохин ввёл препарат.
Чазов стоял у стены и считал про себя. До десяти. До двадцати. До ста. Ничего не происходило. Аппарат продолжал работать. Капельница — капать. Пациент — дышать.
Время в палате № 7 текло не по обычным законам. Минуты длились как часы. Часы — как вечность.
9
1983–1996. Между временами.
Есть особая категория событий, которые не укладываются в линейное время. Историки называют их «точками бифуркации», математики — «фазовыми переходами», поэты — «моментами истины». Но ни одно из этих определений не схватывает сути.
Суть в том, что в такие моменты время раздваивается. Или расстраивается. Или расходится веером — как трещина на стекле. Из одной точки — множество линий. И каждая линия — это чья-то прожитая жизнь, чьи-то ненаписанные книги, чьи-то нерождённые дети.
В девять часов вечера девятого февраля существовал только один мир. В семь утра десятого февраля их стало как минимум два. В том, другом мире — том, который позже назовут «инерционной ветвью», — Черненко сменил Андропова, Горбачёв сменил Черненко, началась перестройка, закончилась распадом, и огромная страна рассыпалась на полтора десятка осколков. В том мире тюменский НИИ закрыли в девяносто втором, а Веру Лебедь уволили по сокращению штатов. В том мире она, возможно, торговала на рынке китайскими куртками или работала бухгалтером в какой-нибудь фирме — и никто никогда не узнал бы, что она умеет предсказывать будущее.
Но здесь, в этом мире, — в мире, где Блохин получил по спец каналу ампулу «Гемоксала-В», а Чазов принял решение, — история пошла по-другому. По третьему сценарию. По мобилизационному.
Но пока — пока ещё никто об этом не знал. Врачи сидели в ординаторской, пили остывший чай и ждали. Час. Два. Три.
В половине третьего ночи показатели начали меняться. Диурез — появился. Слабый, но появился. Креатинин — пошёл вниз. Давление — выровнялось.
В четыре утра Блохин сказал: «Кажется, работает».
В пять — консультанты, которые до этого молчали, начали перешёптываться: «Невероятно». «Этого не может быть». «Вы посмотрите на цифры».
В шесть — Чазов впервые за двое суток позволил себе закрыть глаза. Не спать — просто закрыть глаза. За веками плыли красные круги, но где-то там, за кругами, была мысль: получилось. Или почти получилось.
10
В семь часов двенадцать минут утра десятого февраля 1983 года Юрий Владимирович Андропов открыл глаза.
Это было первое осознанное движение за тридцать шесть часов — с того момента, как начался кризис. До этого были только рефлексы, стоны, бессвязные слова. А теперь — осмысленный взгляд. Взгляд человека, который вернулся.
— Который час? — спросил он. Голос был слабый, но отчётливый.
Блохин, дежуривший у постели, наклонился:
— Начало девятого, Юрий Владимирович. Утро.
— Хорошо, — сказал Андропов и снова закрыл глаза. — Работы много.
Блохин потом запишет эту фразу в дневник — не официальный, а тот, личный, который он вёл с пятьдесят третьего года и который никто, кроме него, никогда не читал. «Работы много» — сказал человек, только что вернувшийся с порога смерти. Не «спасибо», не «как дела дома», не «дайте воды». «Работы много».
В этом — весь Андропов. И в этом — причина, по которой Блохин верил в третий сценарий. Человек, который на краю могилы думает о работе, — не просто руководитель. Это оператор системы в чистом виде. Инструмент, через который история переписывает саму себя.
11
Июнь 1984 года. Москва. Заседание Политбюро.
Андропов вошёл в зал заседаний ровно в десять. Он опирался на трость — последствия болезни ещё сказывались, — но двигался самостоятельно. Год и четыре месяца, прошедшие с той ночи, изменили его внешне: он похудел, осунулся, стал больше похож на профессора, чем на партийного функционера. Но глаза остались прежними — цепкими, внимательными, ничего не упускающими.
На повестке был вопрос, который он продавливал уже полгода: создание Государственного комитета по научно-техническому развитию. По сути — органа технологической мобилизации. Министерства будущего.
Против выступали многие. Госплановцы боялись перераспределения ресурсов. Военные — отвлечения средств от оборонки. Идеологи — того, что «технологический рывок» потребует контактов с Западом и, как следствие, идеологической контаминации.