Желько Максимович – АИ, СССР Андропова 2 (страница 3)
Она постояла на крыльце, вдыхая морозный воздух. Воздух был чистым, режущим, живым.
Подумала о том, что завтра — новый день. Новая распечатка. Новые цифры. Новый пунктир.
Подумала о том, что где-то в Москве человек, прочитавший её сводку, сейчас, возможно, тоже смотрит на звёзды. Или сидит в кабинете, просматривая следующие документы. Или говорит с кем-то, от кого зависит ещё что-то, ещё более важное.
Она никогда не узнает его имени. Но это не имело значения. Важно было другое: он услышал. Он понял. Он принял решение.
Машина пятого этажа работала.
Вера поправила шарф, натянула варежки и пошла к автобусной остановке — немолодая женщина в сером пальто, невидимая среди сугробов, неотличимая от тысяч других тюменских женщин. В сумке у неё лежала папка с тридцатью восемью распечатками, которые никто, кроме неё и ещё нескольких человек в стране, никогда не прочитает.
Ветер дул с севера, нёс позёмку, забивал снегом следы.
Через три остановки она вышла. Дом — панельная девятиэтажка, третий подъезд, код «245» (она помнила, что надо сменить, уже год как собиралась, но всё руки не доходили). Лифт не работал. Она поднялась на шестой этаж пешком, открыла дверь.
В квартире было тепло. На кухне горел свет — забыла выключить утром. Вера сняла пальто, повесила на вешалку. Прошла на кухню, включила чайник.
На столе лежала записка — она сама себе оставила вчера: «Позвонить сестре. Купить хлеб. Оплатить счета». Обычная жизнь. Обычные дела. Обычная женщина, которая днём решает судьбы континентов, а вечером забывает купить хлеб.
Чайник закипел. Она налила чай, села к столу.
Достала из сумки папку. Открыла. Перечитала ещё раз — теперь медленно, не как аналитик, а как человек. Цифра «сорок четыре». Цифра «шестьдесят один». Цифра «двадцать три».
Потом закрыла папку. Убрала в стол.
И только тогда, в тишине кухни, под мерный гул холодильника, позволила себе подумать о том, о чём не позволяла думать в рабочее время.
Они выиграли этот раунд. Но игра продолжалась.
Будущее не наступает — оно прорастает. Как трава сквозь асфальт. Как снег, падающий на подоконник серой ватой. Как пунктирная линия, которую кто-то — не она — когда-нибудь превратит в сплошную.
Глава 2. Тело Генерального (1983, Кунцевская больница)
Стенограмма совещания врачебного консилиума. 9 февраля 1983 года. 23:40.
Присутствуют: академик Чазов Е.И., профессор Блохин Н.Н., три консультанта. Уровень допуска: «Особой важности».
1
В ночь с девятого на десятое февраля 1983 года в Кунцевской больнице решалась судьба мира. Никто из участников этого не осознавал — или осознавали, но гнали мысль, как гонят слишком яркий свет из тёмной комнаты. Врачи делали свою работу. Тело пациента — тело номер один, как его называли в документах, — боролось с отказом почек. Аппарат «искусственная почка» работал восьмой час, прогоняя кровь через мембраны, очищая её от того, что организм уже не мог очистить сам.
Генеральный секретарь ЦК КПСС Юрий Владимирович Андропов лежал в палате № 7 спец корпуса. Ему было шестьдесят восемь. Из них последние полтора года он руководил страной — второй по ядерной мощи, первой по территории, третьей по населению. Страной, стоявшей на пороге решений, равных которым не принималось со времён индустриализации.
И тело этой страны сейчас лежало в палате № 7. Тело отказывало.
Евгений Иванович Чазов, начальник Четвёртого главного управления при Минздраве СССР — «кремлёвской медицины», как её называли, — стоял у окна и смотрел на ночной больничный парк. Снег, подсвеченный фонарями, падал крупными хлопьями — театрально, почти кинематографично. Чазов не любил снег. Он вообще не любил зиму, но профессия привязала его к Москве намертво, и каждую зиму он переживал как личное оскорбление.
Ему было пятьдесят четыре. За плечами — блестящая карьера: академик, лауреат, доверенное лицо Брежнева. Он знал организм первого лица лучше, чем организм жены, — в конце концов, карту пациента он видел каждый день, а жену в последнее время всё реже. Он знал, что почки Генерального умирают. Он знал, что аппарат не вечен. Он знал, что утром нужно звонить в Политбюро и говорить то, чего говорить не хочется.
Он не знал только одного: что в соседней комнате, за стеной, его коллега и соперник по научным спорам — Николай Николаевич Блохин, хирург, онколог, человек со славой врача-философа, — готовит альтернативу.
2
Блохин вошёл в ординаторскую в начале двенадцатого. Он был в гражданском — серый костюм, белая рубашка без галстука, — потому что приехал не из дома, а с совещания в Академии. Совещание было по онкологии — Блохин возглавлял Онкологический научный центр, — но мысли его были здесь, в Кунцево.
В портфеле у него лежала ампула.
Ампула была небольшая, из тёмного стекла, с этикеткой на немецком и французском. «Gemoxal-B. Solution injectable. Usage strictement hospitalier». Препарат, не зарегистрированный в СССР. Препарат, о существовании которого знали, по оценкам Блохина, человек пять в стране — и трое из них сейчас находились в этой больнице.
Он получил ампулу три дня назад, когда первые признаки ухудшения стали очевидны. Спецканал — швейцарский посредник, связанный с советской резидентурой в Берне. Блохин не спрашивал, как именно доставили препарат. Он вообще не любил задавать лишние вопросы. За тридцать лет работы в кремлёвской медицине он усвоил главное правило: чем меньше знаешь, тем легче спишь.
Хотя спал он всё равно плохо.
В ординаторской уже сидели трое консультантов — лучшие нефрологи страны. Лица у них были мрачные. Цифры, лежавшие на столе, не оставляли места для оптимизма: креатинин зашкаливал, диурез почти нулевой, артериальное давление падало.
Когда Чазов произнёс фразу «я обязан доложить в Политбюро: прогноз неблагоприятный», Блохин понял: пора.
3
— Евгений Иванович, подождите. Есть ещё один протокол.
Чазов обернулся. Лицо у него было усталое, серое, с мешками под глазами — он не спал двое суток, пил кофе литрами и уже начинал чувствовать ту особую, плывущую лёгкость, которая предшествует полному истощению.
— Какой протокол? Мы исчерпали все возможности советской медицины.
— Не советской. Швейцарской.
Блохин достал из портфеля ампулу и положил на стол. Тёмное стекло блеснуло в свете люминесцентных ламп — как глаз какого-то неведомого зверя.
Консультанты переглянулись. Они не знали Блохина так близко, как Чазов, но понимали: происходит нечто нестандартное. А нестандартное в кремлёвской медицине означало одно — опасность.
Блохин начал говорить. Голос у него был тихий, ровный, без эмоций — голос человека, привыкшего излагать факты. «Гемоксал-В» — экспериментальный препарат швейцарской фирмы «Сандос». Разрабатывался как средство поддержки почечной функции при тяжёлых интоксикациях. Не сертифицирован в СССР. Не сертифицирован даже в Европе — прошёл только вторую фазу клинических испытаний.
— Данные по выживаемости, — Блохин раскрыл папку, — восемьдесят два процента против наших двадцати семи. При сравнимой тяжести патологии.
— Откуда данные? — спросил Чазов.
— Из Женевы. По спецканалу. Три дня назад я предвидел ухудшение и запросил всё, что есть.
Чазов молчал. Он смотрел на ампулу так, как смотрит опытный минёр на незнакомое взрывное устройство. Теоретически — можно обезвредить. Практически — может рвануть.
В комнате повисла тишина — та особенная медицинская тишина, в которой слышно только дыхание и тиканье настенных часов.
4
1975 год. Москва. Кабинет Блохина в Онкологическом центре.
— Ты понимаешь, чем рискуешь? — спросил Чазов.
Они сидели вдвоём, пили чай из гранёных стаканов — старая привычка, ещё с пятидесятых, когда оба были молодыми врачами и верили, что медицина может всё. Теперь, двадцать лет спустя, они оба знали, что медицина не может почти ничего. Но чай всё ещё пили из гранёных стаканов.
Блохин тогда — в семьдесят пятом — пришёл к Чазову с проектом: создать в структуре Четвёртого управления специальный отдел медицинской разведки. Звучало как оксюморон. Медицинская разведка — что это? Следить за здоровьем лидеров вероятного противника? Да, в том числе. Но не только. Главное — отслеживать мировые медицинские разработки. Всё, что появляется на Западе в области реаниматологии, нефрологии, кардиологии, иммунологии. Все экспериментальные препараты, все новые протоколы. Не для публикаций — для практического применения. Для спасения конкретных тел.
Чазов тогда идею не поддержал. Написал резолюцию: «Интересно, но преждевременно». Блохин обиделся — но не перестал работать. Он создал систему сам. Неофициальную. Периферийную. На грани допустимого.
И вот теперь, восемь лет спустя, эта система дала плод. Ампула, лежащая на столе, была прямым результатом того давнего разговора. И Чазов это знал.
5
— Если препарат убьёт его... — начал Чазов.
— Если мы ничего не сделаем — он умрёт гарантированно, — перебил Блохин. — Если сделаем — у него есть шанс. Математика, Евгений Иванович. Обычная математика.
— Математика на Генеральном секретаре не работает. Здесь работают последствия.
Блохин выдержал паузу. Он знал, что Чазов прав. В обычной палате — да, работает математика: восемьдесят два процента лучше, чем двадцать семь. Но в палате № 7 математика умножается на геополитику. Смерть Генерального от неизвестного швейцарского препарата — это не врачебная ошибка. Это международный скандал. Это подозрение в диверсии. Это конец карьеры для всех, кто был в комнате. А возможно — не только карьеры.