Желько Максимович – АИ, Николай 2 версия 4 (страница 1)
Желько Максимович
АИ, Николай 2 версия 4
ПРОЛИВЫ
«Мы взяли проливы. Союзники взяли нас за горло. Так началась война, которую никто не объявлял, никто не выиграл, и никто не закончил — мы просто заморозили её на полвека, назвав это миром».
— Из мемуаров генерал-фельдмаршала графа Шувалова, 1962 г. Альтернативная реальность.
Стратегическая карта: мир накануне
1920 год. Российская империя выходит из Великой войны победительницей. Босфор и Дарданеллы — под русским контролем. Константинополь — демилитаризованная зона под совместным управлением России, Британии и Франции, но русский флаг над проливами — реальность.
1920–1938 гг. Империя переживает бурный рост. Реформы Николая II — ответственное министерство, земельная реформа, промышленная модернизация — выводят экономику на второе место в мире после США. Британия и Франция с тревогой наблюдают за усилением восточного гиганта.
1938 год. Лондон и Париж заключают тайный пакт с Японией и Турцией. Цель: выдавливание России из Средиземноморья и с Дальнего Востока.
1940 год. Начинается война. Антанта (Британия, Франция, Япония, Турция, Италия) при негласной поддержке США — против Русско-Германского союза. Война без формального объявления: серия прокси-конфликтов, морских блокад и молниеносных кампаний.
1940–1948 гг. Боевые действия на четырёх театрах: Проливы, Балтика, Дальний Восток, Персия. Ни одна сторона не добивается решающего перевеса.
1948 год. Женевское перемирие. Проливы остаются за Россией. Границы заморожены. Начинается Холодная война иной конфигурации: не США против СССР, а Западный пан-регион против Русско-Германского блока.
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Государь Император Николай Александрович (1868–1952)
К началу войны — 72 года. Человек, выигравший Великую войну и получивший проливы. Его триумф — и его ловушка: союзники, с которыми он делил победу, стали врагами. Его драма: он слишком стар для новой войны, но слишком горд, чтобы отдать то, что взял.
Цесаревич Алексей Николаевич (1904–1988)
Наследник престола, 36 лет. В этой реальности — здоров: прорыв в лечении гемофилии, совершённый русскими медиками в 1920-х, сохранил ему жизнь. К началу войны — Верховный главнокомандующий. Его бремя: он должен выиграть войну, которую не начинал, и сохранить Империю, которую строил отец.
Граф Дмитрий Алексеевич Шувалов (1875–1962)
Генерал-фельдмаршал, командующий Южным театром (Проливы). Военный до мозга костей. Его стратегия: активная оборона, изматывание противника, удержание ключевых точек. Его трагедия: он выигрывал сражения, но проигрывал время — а время в этой войне важнее территории.
Пётр Аркадьевич Ланской (1868–1947)
Геостратег, начальник Имперского стратегического совета. В этой реальности — не спаситель от коллапса (коллапса не было), а архитектор долгосрочного противостояния. Его предвидение: он предупреждал о предательстве Запада ещё в 1925 году. Его записки — ключ к пониманию всей войны.
Контр-адмирал Сергей Илларионович Вяземский-младший (1895–1971)
Сын промышленника-олигарха, выбравший флот вместо заводов. Командующий Средиземноморской эскадрой. Его крейсера держат Проливы. Его драма: он служит Империи, но знает — его отец наживается на этой войне, поставляя сталь для снарядов, которыми убивают его моряков.
Капитан Михаил фон Мекк (1910–1999)
Внук ротмистра, сын офицера. Командир подводной лодки «Дельфин» на Черноморском театре. Его война — глубинная, невидимая, одинокая. Через его письма к отцу мы видим войну не как карту в генштабе, а как пот, страх и стальной гроб под водой.
Полковник Имперской разведки князь Андрей Волконский (1902–1985)
Резидент в Тегеране, затем в Стокгольме. Его война — тайная: вербовка, дезинформация, анализ. Его записки — взгляд на конфликт с теневой стороны.
Глава 1. Предвидение
1. Тишина после салюта
Салют отгремел в двадцать два ноль-ноль. Двадцать залпов — по одному на каждую гвардейскую дивизию, прошедшую Босфор. Над Невой ещё плавал пороховой дым, серый и слоистый, как слюда; он цеплялся за шпиль Петропавловки, за купол Исаакия, за гранит набережных, и долго не хотел оседать. Казалось, сам город не желал отпускать этот день.
Пётр Аркадьевич Ланской стоял у окна своего кабинета в Главном штабе и смотрел, как гаснут огни на Дворцовой. Он был трезв — в отличие от девяти десятых Петербурга. Пил он вообще мало, а в дни торжеств — меньше обычного. Пьяный аналитик — мёртвый аналитик, говаривал его учитель, старый генерал-квартирмейстер Драгомиров, и Ланской запомнил это намертво.
Пять лет. Пять лет минуло с тех пор, как десантные баржи Юденича вошли в бухту Золотой Рог. Пять лет с тех пор, как русский флаг взвился над Айя-Софией — не над минаретами, нет, до этого не дошло: Государь проявил мудрую сдержанность, объявив город открытым портом под совместным управлением держав-победительниц. Но гарнизон был русским. И Проливы контролировались русскими береговыми батареями.
Мир ещё не знал, как назвать эту войну. Великой? Последней? Первой? В оперативных документах Генерального штаба она проходила как «Кампания 1914–1920 гг.» — шесть лет, а не четыре, как в реальности, которую мы знаем. Здесь не было Брестского мира. Не было развала фронта. Не было февраля и октября семнадцатого. Здесь была победа — тяжёлая, оплаченная полутора миллионами жизней, но победа.
И вот теперь, октябрьской ночью 1925 года, Пётр Аркадьевич Ланской, действительный статский советник, начальник Аналитического управления Генерального штаба, писал записку, от которой зависело будущее Империи.
Он знал то, чего не знали другие.
2. Арифметика войны (видение первое: декабрь 1916, Ставка, Могилёв)
Двадцать седьмое декабря 1916 года. Могилёв. Ставка Верховного главнокомандующего. Температура — минус двадцать шесть. Чернила замерзают в чернильницах. Ланскому тридцать два года, он полковник, он только что назначен в аналитический отдел.
Он помнил этот день до мельчайших подробностей, потому что именно в тот день он впервые увидел то, что потом назвал «тенью». Тень будущего. Или, если быть точнее, тень отсутствия будущего — потому что увиденное не было будущим. Это был провал на месте будущего. Пустота.
Он работал с цифрами. Это было его главным достоинством: он умел читать цифры так, как другие читают газеты. Потери, мобилизационные ресурсы, пропускная способность железных дорог, запасы снарядов, производство стали, потребление хлеба, цены на муку в Петрограде.
Картина выходила... неутешительная. Нет, фронт держался. Наступление Брусилова перемололо австрийцев. Кавказская армия давила турок. Но тыл...
Он пересчитывал трижды — вручную, на бумаге, потому что не доверял арифмометрам. Трижды получалось одно и то же. Запасы продовольствия в Петрограде — на две недели. Пропускная способность железных дорог — сорок процентов от потребной. Цены на хлеб с начала войны выросли вчетверо. Количество забастовок на военных заводах — втрое.
Он составил записку. Передал Драгомирову. Тот прочитал, пожевал губами и сказал: «Пётр Аркадьевич, положите-ка это в сейф. И забудьте. Докладывать такое — себе дороже. Да и Государю сейчас не до тыла. У него сын болен».
Ланской положил в сейф. Но не забыл.
А через две недели — седьмого января 1917 года — он сидел над картой и вдруг почувствовал холод. Не сквозняк — окна были заклеены. Холод шёл изнутри, из позвоночника, поднимаясь к затылку, и вместе с холодом пришло... знание. Нет, не знание — видение.
Он увидел февральские баррикады на Невском — как будто смотрел сквозь мутное стекло. Увидел отречение. Увидел большевистский переворот. Увидел гражданскую войну — красный террор, белый террор, расстрелы, голод, трупы на улицах, развал армии, развал государства.
И главное — он увидел, что всего этого можно избежать.
Видение длилось секунд двадцать. Может быть, тридцать. Но когда оно прошло, Ланской понял три вещи.
Первое: он не сошёл с ума. Он знал это так же твёрдо, как таблицу умножения.
Второе: то, что он видел, — не пророчество. Это вероятностная проекция. Один из возможных вариантов. Причина — в текущих структурных напряжениях, которые он сам же и рассчитал.
Третье: если ничего не делать — этот вариант станет реальностью.
Следующие три месяца он работал как одержимый. Он не спал по трое суток. Он поднял все доступные ему данные, провёл двести семнадцать расчётов, составил тридцать четыре сценария. И тридцатого марта 1917 года, получив аудиенцию через цепочку армейских связей, о которой до сих пор не мог рассказывать без внутренней дрожи, — он положил на стол Государю докладную записку.
Записка называлась «О внутренних угрозах и мерах по их предотвращению».
Государь прочитал при нём. Молча. Закрыл папку. Сказал: «Вы утверждаете, полковник, что у нас осталось меньше года?»
«Меньше, Ваше Величество. Если не принять мер — семь-восемь месяцев.»
«Что вы предлагаете?»
Ланской изложил. Продовольственная развёрстка не от продотрядов, а от военного министерства — с оплатой по фиксированным ценам. Экстренное строительство железнодорожной ветки к Мурманску для гарантированного снабжения от союзников. Ужесточение цензуры, но одновременно — легализация умеренной оппозиции с предоставлением думских мест. А главное — немедленное отстранение наиболее одиозных фигур из окружения трона.