Желько Максимович – АИ, Николай 2 версия 3 (страница 2)

С этого момента, собственно, всё и началось.

Запись без даты. Отдельный лист, вложенный между страницами.

Я часто думаю о том, что такое государство. Это не границы, не армия, не золотой запас. Государство — это система предсказуемости. Ты идёшь по улице — тебя не грабят, потому что есть городовой, а за городовым — участок, а за участком — министерство, а за министерством — Император. Ты сеешь хлеб — ты знаешь, что осенью продашь его на ярмарке, потому что есть законы о собственности, а за законами — суд, а за судом — та же вертикаль. Эта предсказуемость держится на тысяче невидимых нитей, и когда нити рвутся — не все сразу, но одна за другой — государство исчезает. Сначала незаметно: ну, придержал хлеб, ну, дал взятку исправнику. Потом всё быстрее: хлеба нет совсем, исправник не берёт взяток, потому что боится толпы. А потом — толпа уже не боится ни исправника, ни министра, ни Императора.

В России этот процесс идёт с осени 1915 года. Великое отступление сломало не только фронт — оно сломало веру. Крестьянин, у которого реквизировали лошадь, не понимает, зачем он воюет в Галиции. Он понимает, что лошади нет и пахать не на чем. И если в следующем году он снимет урожай вдвое меньше — он будет винить не войну, а власть. Империя держится на хлебе, а не на манифестах. Хлеба нет. Значит, Империя падает.

Я пытался объяснить это Государю год назад. Он слушал, но не слышал — или слышал, но не мог поверить. Его мир — это мир, в котором крестьянин любит царя. Мой мир — это мир, в котором крестьянин хочет жрать. Это два разных мира, и они не пересекаются. Задача геостратега — построить мост между ними. Успеть, пока оба мира не рухнули в пропасть.

22 ноября 1916 г.

Сегодня получил сводку из Министерства путей сообщения. Это отдельная поэма, и поэма трагическая. За октябрь 1916 года железные дороги Империи недовезли четыреста тысяч тонн грузов — хлеба, угля, фуража. Паровозный парк изношен на семьдесят процентов. Вагоны стоят на запасных путях без ремонта — нет металла, нет рабочих рук. Система, построенная Витте в девяностых годах и казавшаяся чудом инженерной мысли, рассыпается на глазах.

Я вызвал Крутикова — он ведает у нас хозяйственной статистикой. Маленький, лысый, с вечно бегающими глазами — из тех людей, которых не замечаешь, пока не понадобится цифра. А цифры он знает все.

— Павел Семёнович, — спросил я, — если завтра мир. Если завтра демобилизация. Сколько паровозов нам нужно, чтобы вывезти армию с фронта и одновременно завезти хлеб в города?

Он помолчал, шевеля губами — считал в уме.

— Восемь тысяч. У нас есть три с половиной. Из них исправных — две тысячи восемьсот.

— А если поставить под ружьё железнодорожные батальоны?

— Тогда мы заберём людей с фронта. Фронт без людей — это не фронт. Немцы поймут.

— А если немцы тоже демобилизуются?

Крутиков пожал плечами. Его наука кончалась там, где начиналась политика. Он считал паровозы, а не вероятности. За это я его и ценил: в мире, полном иллюзий, человек, который просто считает паровозы, стоит десяти генералов.

Я отпустил его, а сам сел за карту железных дорог. Линии, расходящиеся от Москвы, как вены от сердца. Южное направление — хлеб. Восточное — уголь. Западное — армия. Если пережать западное — армия не вернётся с фронта. Если пережать южное — Петроград умрёт с голоду. Если пережать восточное — встанут заводы. Мы сидим на трёх стульях, и каждый из них подламывается. Мир с Германией освободит западное направление — но хватит ли этого?

Я просидел над картой до рассвета. Нашёл решение. Оно было плохим — все решения сейчас плохие — но оно было решением. Демобилизацию проводить поэтапно: сначала снимать части, стоящие в глубоком тылу, и бросать их на ремонт путей. Только когда пропускная способность дорог вырастет на двадцать процентов — начинать вывоз боевых частей. Это займёт не два месяца, а шесть. Но иначе — коллапс транспортной системы, за которым последует продовольственный коллапс, за которым — коллапс политический.

Я записал расчёты на отдельном листе. Если кто-нибудь прочтёт этот лист через сто лет — он увидит сухую арифметику. Он не увидит того, что стояло за цифрами: лицо Крутикова, нервно шевелящиеся губы, карту, на которой линии дорог постепенно превращались в линии разломов. История — это всегда арифметика, из которой вычли страх.

23 ноября 1916 г.

Был у Шувалова. Новый военный министр — назначен три недели назад, после того как предыдущий, старик Поливанов, подал в отставку, не выдержав давления Думы и Ставки одновременно. Шувалов — другое дело. Ему сорок два года. Он из «молодых», то есть из тех, кто сделал карьеру не на паркете, а в окопах. Два года командовал корпусом на Юго-Западном фронте — тем самым, который держал Луцк во время Брусиловского прорыва. Знает армию не по реляциям, а по запаху — запаху гниющих бинтов, прелой шинели, карболки. Я ценю его за это. Он единственный из высшего командования, кто не врёт себе.

— Как армия? — спросил я.

— Армия стоит, — сказал он. — Но не знаю, сколько ещё простоит. Солдаты не хотят воевать, Пётр Аркадьевич. Они не бунтуют, не митингуют — до этого пока не дошло. Но они не хотят. А армия, которая не хочет воевать, — это вооружённая толпа.

Он рассказал о случае в 113-м пехотном полку. Полк отказался идти в атаку. Не кричали «долой войну», не поднимали красных флагов — просто стояли в окопах и не двигались. Офицеры уговаривали, угрожали трибуналом — ничего. Потом выяснилось: солдаты получили письма из деревни. В тех деревнях бабы пахали сами — лошадей забрали по мобилизации. Дети пухли с голоду. И мужики в окопах решили: лучше трибунал здесь, чем смерть детей там. Полк расформировали, зачинщиков — под суд. Но это полк. А если так сделают десять полков? Двадцать? Что тогда — расстрелять армию?

— Мир нужен раньше, чем я думал, — сказал я.

— Насколько раньше?

— Месяц. Может быть, три недели. Каждая неделя промедления — это минус сто тысяч человек, которые уже не будут воевать.

Шувалов помрачнел. Он знал, что это значит. Если мир будет подписан через три недели, мы не успеем подготовить армию к демобилизации. Солдаты, узнав о мире, бросят фронт и пойдут домой пешком — через всю Россию, грабя обозы, сжигая усадьбы, разнося по деревням тиф и революцию. Армия, которая перестаёт быть армией, превращается в стихию. Стихию нельзя контролировать. Ей можно только дать направление — и надеяться, что она не снесёт тебя вместе с Империей.

— Нужны заградотряды, — сказал Шувалов. — На узловых станциях. Перехватывать дезертиров, разоружать, возвращать.

— Это замедлит демобилизацию.

— Это спасёт тыл.

Мы спорили около часа. Спор был странный: мы оба понимали, что правы — но по-разному. Я видел проблему с точки зрения времени: чем быстрее демобилизация, тем быстрее заработает транспорт. Шувалов видел проблему с точки зрения порядка: чем медленнее демобилизация, тем меньше хаоса. Истина, как всегда, лежала в компромиссе, которого не хотел никто.

В конце концов мы договорились: заградотряды на десяти главных узлах, но без права открывать огонь. Только задержание, фильтрация, отправка по этапу. Я сомневался, что это сработает. Шувалов тоже сомневался. Но альтернативой было бездействие, а бездействие сейчас — это смертный приговор.

25 ноября 1916 г.

Совещание у меня в Генштабе. Присутствовали: Вяземский, Шувалов, Штюрмер, фон Мекк.

Пять человек в комнате. Пять этажей власти. Если бы кто-то посторонний увидел нас со стороны — он бы не понял, что перед ним за люди. Чиновники, офицеры, человек в штатском с лицом банкира (это фон Мекк). Обычное совещание военного времени. Но в этой комнате, за этим столом, в этот час решалась судьба Империи.

Я разложил карту — не военную, геостратегическую. Свою работу я сделал за ночь, перечертив обычную карту Европы так, чтобы на ней были видны не границы, а зоны влияния. Не армии, а ресурсные потоки. Не столицы, а транспортные узлы. Немцы, увидев такую карту, назвали бы её «Grossraumplanung» — планированием большого пространства. Я называю это просто: картина болезни. Чтобы лечить пациента, нужно видеть не только перелом, но и кровеносную систему целиком.

— Господа, — начал я, — ситуация следующая. Мы выходим из войны с Германией в ближайшие три недели. Параметры мира: статус-кво на всех фронтах, взаимная демобилизация в течение шести месяцев, сохранение за нами Польши на условиях ограниченной автономии — это уступка Берлину, но уступка неизбежная. Германия получает право транзита через Балтику и признание своих экономических интересов в Османской империи — это уступка нам, потому что Османская империя всё равно разваливается, и к моменту развала мы хотим успеть перестроиться.

— А союзники? — спросил Штюрмер. Он всегда спрашивает про союзников. Старая школа, Министерство иностранных дел, привычка думать не о реальности, а о том, как реальность будет выглядеть в дипломатической переписке.

— Антанта узнает постфактум. Реакция Лондона и Парижа будет жёсткой, но военных действий не последует — они истощены не меньше нас. Английская армия потеряла под Соммой шестьсот тысяч человек. Французская держится на колоссальном напряжении после Вердена. Воевать с нами они не будут. Но дипломатическая изоляция и экономическое давление гарантированы. Мы превратимся в государство-изгоя на ближайшие пять-семь лет.