Жауме Кабре – И нас пожирает пламя (страница 19)
– Тебя не так зовут? – съехидничал он. – Ты тоже свое настоящее имя забыла?
Тут они наконец перестали блокировать проход в библиотеку, вышли на улицу и остановились там, где четверо или пятеро читателей устроили перекур. Тогда Марлен прикрыла глаза и нежным гортанным голосом запела
– С ума сойти, какой у тебя голос… Очень редкий.
Он взял ее под руку и тут же отпустил, сообразив, что делает. И чтобы скрыть замешательство, добавил, выходит, ты говоришь по-немецки.
– Нет, просто повторяю за Дитрих. Я даже не знаю, про что эта песня. Знаю, что про любовь.
– Значит, кое-что ты понимаешь.
– В подробности не вникала. Все песни про любовь похожи друг на друга.
Они помолчали, напряженно глядя в разные стороны.
– Это история о том, как кто-то ждет кого-то у ворот военной казармы, где когда-то всю ночь светил фонарь и, наверное, светит до сих пор. Ты замечательно поешь.
– Работа такая.
– Ничего себе. А я-то думал, ты официантка.
– Бывало, приходилось и на стол накрыть. Но я певица. Была певицей.
– У тебя изумительный голос.
Тут Измаил впервые увидел улыбку на лице Марлен.
Придя домой, она достала тетрадку и записала: тебя зовут Измаил; ты помнишь про мобидика; ты любишь книги; ты не футболист.
– Да, мы зашли в тупик.
А Марлен широко раскрыла глаза, как будто ее осенило:
– Постой! Ты понимаешь по-немецки!
– Да так, чуть-чуть.
– Чуть-чуть? Ты же минуту назад мне перевел всю песню!
– Ну да. В общих чертах.
Она приписала: и знаешь немецкий язык.
– Спой мне еще раз, спой, пожалуйста. – он едва не схватил ее за руку.
– Что за фокусы? – отступила она на шаг.
– Давай, хоть капельку, прошу…
Марлен перевела дыхание и, не подавая виду, что польщена, прошлась по комнате, как будто гуляя по тропинке возле заросшего парка, и гортанным голосом запела
– Зачем ты зовешь меня Лили Марлен?
– Не знаю. Ты не хочешь, чтобы тебя так звали?
– Хочу. Но хватит и Лили.
На том и порешили, и снова целовались до бесконечности долго, даже, наверное, пропуская мимо ушей грубоватые насмешки умирающих от зависти товарищей Ганса. А может, и не слышно было ничего; они не могли бы разобрать ни звука, сосредоточив все чувства в непрестанном поцелуе.
– Чем дальше меня уносила судьба, – бормотал Ганс, немного отстранившись, чтобы заглянуть ей в глаза, – тем ближе ты была ко мне.
– А я каждый вечер ждала тебя здесь, под фонарем.
– Тебе было не страшно?
– Страшно? Чего же тут бояться?
– Жутко в потемках.
– Под фонарем всегда светло. И мотыльки со мной.
– Какие мотыльки?
– Сумеречные бабочки.
– Откуда ты взяла такое название?
– Слышала. Я деревенская.
– Я тоже. Но не знал…
– Любимый, мне нужно кое-что тебе сказать.
– Конечно, говори.
– Я жду ребенка.
– Вот так штука.
Молчание настолько сгустилось, что крылья нескольких встревоженных насекомых опалило пламя фонаря.
– Что такое? – спросила Лили.
– Просто я… Как…
– Как здорово, правда?
– Да-да. Гм… Ты уверена?
– Совершенно уверена.
– И… это точно… от меня?
– Да как ты!.. – Внезапная вспышка гнева озарила лицо Лили, преобразив ее в королеву сумеречных бабочек. – За кого ты меня принимаешь?
– Нет-нет… Я хотел… То есть я не хотел… Откуда мне знать!
– Известно откуда, – ответила она сухо, даже сердито.
– Ведь мы один только раз… Один раз, правда?
– Сам думай. Я-то не забыла.
Ганс хорошенько присмотрелся к своей ненаглядной Лили Марлен и заметил, вот те на, сразу и не поймешь, чтó в ней не так. Может, располнела? Или постарела и усохла?
– Ты рад? – беспощадно приставала она.
– Рад до безумия. Но нам надо решить, что теперь делать.
– А что тут сделаешь?
– Пойдем отсюда, – попросил Ганс.
– Ко мне домой?
– К тебе, конечно. Ко мне нельзя, вдруг они там ищут меня, – пояснил Измаил. И в качестве аргумента добавил: – Мне что-то зябко.
– Хорошо, пойдем, – сказала Марлен.