Жанна Локтева – Сборник рассказов. Сверхъестественное. Городские легенды (страница 7)

– Что, вам тоже нравится канава?

Он произнес слово «канава» так ласково, что Маша поняла, что это место ему тоже дорого. Она кивнула и юноша кивнул в ответ. Даже не кивнул, а отвесил полупоклон, совсем как в старину. Что- то в его облике показалось Маше знакомым, но она не могла понять, что. Он был светловолос, не очень высок, но широкоплечий, не очень красив, но карие глаза светились умом и пониманием. Будто он знал, что привело ее сюда, какие мысли обуревали неспокойную душу. Он развернулся и ушел и Маша не нашла причины задержать его, понять, что же в нем так ей знакомо. И это слово «канава»…разве она не слышала ее где-то?

В раздумьях Маша дошла до кафе на Сенной, где ждал ее Виталий.

– Ты где сегодня витаешь? – спросил он, уже когда отвозил ее домой.

Маша рассказала ему о случайной встрече на мосту.

– Он, что, приставал к тебе? – нахмурился Виталий.

– Нет, что ты! – Маша даже возмутилась, – Просто никак не могу вспомнить, кого он мне напоминает.

Глупо, правда? Думаю об этом весь вечер.

Оставив ее слова без ответа, Виталий резко притянул ее к себе.

Взлетая на 5 этаж по лестнице, лифт она не признавала, Маша тяжело дышала, ее сердце билось, как сумасшедшее.

«Вот дурочка, "– думала она, – «Влюбилась. Вот угораздило.»

Дома без брата было непривычно тихо и пусто, но тишина это именно то, что сейчас нужно было Маше. Снова вспомнился тот незнакомый парень на мосту, его поклон. Какой- нибудь любитель старины, гуляющий по местам Достоевского? Достоевский… Маша подскочила, в два шага оказалась у книжной полки, забегала по ней глазами. Вытащила зелено- золотой томик и открыла его на первой странице.

– Трутовский, Трутовский… – повторяла она и, наконец, нашла искомую страницу. Портрет молодого Достоевского работы Александра Трутовского. Почувствовав слабость в ногах, Маша опустилась на краешек журнального столика. Вот почему лицо юноши было ей так знакомо! Она же сотни раз видела его портрет, только в образе гораздо более зрелом, с бородой, редкими, зачесанными назад волосами, лицом изнуренным и полным страдания. Этим вечером ей явился сам Федор Михайлович Достоевский. Только почему в таком юном обличье? Сколько ему было? Лет 25? Вряд ли после каторги, взгляд еще неискушенный, полный жизни. Маша лихорадочно вспоминала все, что знала о Достоевском. Она знала, что каторга подломила Федора Михайловича как человека, но взрастила, как писателя.

Он умирал дважды. Первый раз в 28 лет, когда был арестован вместе со многими другими за участие в политическом заговоре против правительства и после восьмимесячного содержания в Петропавловской крепости приговорен к расстрелу. Он ждал своей очереди, на его глазах расстреляли его друзей, но писателя помиловали, на последней минуте заменили смертный приговор ссылкой в Сибирь. Император Николай Первый пожалел молодость и талант Достоевского. К этому времени он был довольно известен в Петербурге, уже были опубликованы «Бедные люди» и «Белые ночи». Что пережил в те страшные минуты писатель, трудно сказать, он никогда не говорил, не писал об этом. Но у него стали случаться приступы эпилепсии, что ранее не случалось никогда. Что было дальше,

известно каждому школьнику. О своей жизни в Сибири Достоевский рассказывает в романе «Записки из Мертвого дома».

Маша набрала номер брата. Тот ответил сразу:

– Привет, Машунь!

– Я видела Достоевского! – с ходу выпалила она.

– Я не понял, – рассмеялся Алексей, – Ты что, пьешь, что- ли?

– Не пью я! – возмутилась Маша, – И не выдумываю. И не страдаю галлюцинациями. Я видела Достоевского.

– Федора Михайловича? – на всякий случай уточнил Алексей.

– Его, – потвердила Маша, – Светило русской литературы. Подошел ко мне на Кокушкином мосту, в самом цветущем виде, лет 25, не больше. Я поняла, что

это он, только дома, когда вспомнила портрет работы Трутовского.

– Что он делал на мосту? – спросил Алексей уже серьезно.

– Он говорил со мной.

Брат чертыхнулся:

– И меня рядом не было! Что сказал он, Машка, не томи!

– Он назвал канал Грибоедова канавой!

– Так он называл канал Грибоедова при жизни. Точнее в те времена это был Екатерининский канал.

– Почему он явился мне, Алешка?

– Понятия не имею. Я ни разу не слышал свидетельств о призраке Федора Михайловича. Придется тебе выяснять все без меня.

– Я не знаю, что выяснять. Не знаю, с чего начать. Помоги мне. Может, в его жизни была какая- нибудь тайна?

– Тайна была только одна, Маша, – ответил Алексей, подумав, – Он сам. Достоевский не любил говорить о себе, привлекать к себе внимание. Он исследовал самые опасные и преступные бездны человеческой натуры, и у меня есть только один вопрос- мог ли он узнать это из наблюдений за людьми или из собственного опыта. Размышляй, Маша!

Этой ночью Мария долго не могла заснуть, упорно читала воспоминания о Достоевском, и к утру, как ей казалось, начала лучше понимать его противоречивую натуру.

Ближе к вечеру к дому подрулил Виталий, он хотел отвезти ее в новый развлекательный центр для взрослых на Савушкина. Но Маша неожиданно для него разрушила все его планы.

– Виталик, давай поедем на Тихвинское

кладбище, пожалуйста, мне очень надо.

Виталий был не очень доволен подобной перспективой, даже поморщился слегка, но вслух произнес:

– Конечно, ради тебя куда хочешь.

Маша слегка покраснела и благодарно взглянула на молодого человека.

– Что же ты хочешь там увидеть? – спросил он.

– Могилу Достоевского.

– Не люблю Достоевского. Еще со школы.

– Не ты один, – вздохнула Маша, – А он был человеком трудной судьбы, даже трагичной.

– Послушать, так все наши писатели были с тяжелыми судьбами, наподобие ангелов, которые болели всей душой за род человеческий, – мрачно сказал Виталий.

– Да, у нас почему- то принято считать классиков литературы положительными людьми. Но ведь ни Достоевский, ни Толстой, ни Пушкин, ни Лермонтов не были святыми. Лев Толстой посылал каждый вечер в деревню за крестьянкой для развлечения, у Пушкина был целый донжуанский список, а про Есенина я вообще говорить не буду. Никто не идеален, этим они и ценны, своими человеческими судьбами. Кому интересно житие святых?

Виталий кивнул, не споря, и через пару минут они остановились у ворот Тихвинского кладбища.

– Ты пойдешь со мной? – спросила Маша ласково.

– Как же я могу отпустить тебя одну на кладбище.

Он взял ее руку в свою, крепко сжал и они пошли по выложенной плиткой дорожке. Маша бывала здесь и раньше, но никогда столь целенаправленно.

– Мрачное место, – проговорил Виталий.

– Ты просто не видел Смоленского, – пожала плечами Маша.

У памятника Достоевскому всегда было много цветов. Маша положила и свой букетик с тепло- желтыми большими лохматыми хризантемами. Она смотрела на бездушный камень и понимала, что ответа здесь не найти- в этом месте останки писателя, его души здесь нет. «Истинно, истинно глаголю вам, аще пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода!»

– Не понимаю я эти все эпитафии, – Виталий вслух прочитал надпись, – Можно было бы написать что- нибудь короткое и запоминающееся.

– Не он выбирал себе надпись, – коротко ответила Маша.

– Ну а теперь давай забудем о

Достоевском и поедем куда- нибудь погуляем, – улыбка озарила лицо молодого человека.

Маша искренне улыбнулась в ответ, ее сердце прибавило скорости.

– А ты меня свозишь завтра на канал Грибоедова?

– Куда захочешь, крошка! – В его голосе прозвучал намек, обещание, от которого теплые мурашки пробежали по рукам и шее девушки.

Вечером Маша, прыгая на одной ножке, стягивая джинсы, пыталась дозвониться до брата. Тот ответил только после третьего звонка, голос у него был сонный и недовольный.

– Машунь, я спать хочу. Говори быстрее, ты снова видела призрак?

– Нет, не видела, – Ответила Маша, – Мы были на Тихвинском, там все пусто.

– Кто это «мы»? – заинтересовался Алексей.

– Неважно.