Жанна Локтева – Сборник рассказов. Сверхъестественное. Городские легенды (страница 8)
– Ты кого- то себе завела?
– Лешка, заводят собаку, – серьезно сказала Маша, – А он человек.
– Видать, дело серьезно! – Алексей вздохнул, – А звонишь зачем?
– Ты был прав, Алешка. Насчет призрака. Тут нет личной тайны, нет недописанного и пропавшего романа, нет любовной истории, есть только сам Достоевский. Ты знаешь, поговаривали ведь, что он страдал раздвоением личности.
– Не в прямом смысле, Маша. В его характере были две крайности- с одной стороны духовность, богобоязненность, а с другой страстность натуры, даже развращенность. Сколько преступлений он совершил на бумаге? У него было плохое детство с недетскими
переживаниями, крепость, смертный приговор и каторга, тяжелая семейная жизнь… Почитай, как он пишет о себе в «Записках из подполья». Его слова врезались мне в память ещё в годы студенчества: «Желания из меня наружу просились, но я их не пускал, нарочно не пускал наружу. Они мучали меня до стыда; до конвульсий меня доводили…". Не читай, то, что пишут о нем, Маша. Читай только то, что пишет он сам о себе.
– А я читала воспоминания Николая Страхова…
Алексей усмехнулся в трубку:
– Ну да, ну да! Страхов считал Достоевского злым и завистливым, говорил об этом всем, писал бесконечные письма Толстому. А сам втайне завидовал его таланту. Мы ненавидим в других людях то, что не принимаем в себе. Машунь, я устал, давай завтра
поговорим.
Маша положила телефон и побрела в душ, ещё более растерянная, чем вчера.
Мария и Виталий стояли рядышком у гранитного парапета канала Грибоедова.
– Как продвигается твое расследование? -спросил Виталий.
Маша, казалось, только и ждала этого вопроса. Как же ей хотелось обсудить с кем- нибудь эту историю! Она не знала, поверил ей Виталий или нет, когда она рассказала о призраке. Он не обмолвился об этом ни словом. Они уже больше часа гуляли по набережной и она уже знала, что никто не появится, атмосфера была не та.
– Плохо продвигается, – призналась Маша, – Я даже не понимаю, что ищу.
– Ну тогда давай забудем всю эту историю, – Виталий улыбнулся, – Гулять по кладбищам и по мостам в поисках призраков для меня как- то странно.
Маша все еще хотела переубедить его, заразить своим энтузиазмом, найти в его душе стремление к исследованиям, открытиям:
– Виталик, а ты разве не хочешь разобраться, если случается что- то необычное, выходящее за рамки нормальной человеческой жизни? Я не хочу распространяться о наших расследованиях, но я видела такое, от чего у самых отъявленных скептиков волосы встанут дыбом. И история Достоевского… пройти мимо, не попытавшись понять, как я могу это сделать? Я только начала осознавать, как он жил, и не могу осознать этого. Любой, менее сильный человек сломался бы, не выжил. Это история о силе духа, о силе таланта.
Маша пыталась донести свои мысли до человека, стоящего рядом с ней, такого близкого и далекого одновременно. Ей показалось вдруг важным, чтоб он понял ее, услышал. Ведь поняв ее, он поймет все то, что творилось в ее сердце, как сильно ее тянуло к нему и как сильно она боялась в этом признаться.
– Маш, зря ты думаешь, что во мне нет стремления к чему-то новому. Просто Достоевский мне как- то не особо интересен.
– Это я могу понять, я ведь и сама только недавно стала изучать его. Но послушай, он был не просто человек, он был целый мир.
Она, запинаясь и перебивая саму себя, начала рассказывать трагическую историю его жизни. Виталий слушал, не перебивая, но видно было, что этот разговор ему до смерти надоел. Только
Машу было трудно сдвинуть с места, если она села на своего конька.
– Представляешь, как ему было плохо. Серые будни давили на сознание и вызывали видения. Такого душевного напряжения психика ни одного человека долго выдержать не могла и Федор Михайлович был, как он сам сознается, на грани сумашествия. Знаешь, что спасло его? Его творчество, его книги. Стоит их прочитать хотя бы ради того, чтобы понять, какая великая целительная сила в них, какая страсть…
Тут Виталий перебил её, резко, нетерпеливо:
– Знаешь, я не понимаю, как тебе нравится заниматься всей этой ерундой. Достоевский был безумен, и если ты не остановишься, то двинешься в том- же направлении.
Маша отшатнулась, будто он ее ударил. Минуту она смотрела в его раздраженные глаза, пытаясь уловить хоть намек на шутку. Но он не шутил.
– «Очень немного требуется, чтобы уничтожить человека: стоит лишь убедить его в том, что дело, которым он занимается, никому не нужно.» Это сказал Достоевский. Он очень тонко понимал человеческую душу. Он был безумцем, пусть так, но он был и гением. Мы больше не увидимся! Прощай, Виталий!
Она отвернулась от него и пошла быстрым шагом по набережной. Виталий не стал догонять её, да она и не хотела этого. Холодная морось покрывала её лицо, остужала пылающие щеки, смешивалась со слезами горечи и обиды. Странно, но и в этот момент она больше думала о Достоевском, чем о
неудавшемся романе. «Если бы я его не встретила тогда, на мосту, ничего этого бы не было, и мы встречались бы с Виталием и… Что и? Встречались бы с человеком, который не понимал ни моих чувств, ни моих стремлений. Так или иначе, мы были обречены. Просто потом это было бы гораздо больнее, почти невозможно. А сейчас… поплачу немного и успокоюсь. Да, он был знатоком человеческих чувств, наш Федор Михайлович. Он прекрасно видел все пороки людей, особенно пороки… Он знал… – Маша остановилась. Догадка, озарившая ее молнией, едва не сбила с ног, – Он знал, кто такой Виталий. Он пытался предостеречь меня. «Тот, кто желает увидеть живого Бога, пусть тщетно не на пустом небосводе ищет, а в любви человеческой.» Вот что говорил Достоевский. Я гуляла по каналу
Грибоедова, думала о Виталии… думала о любви… Кого можно встретить здесь, как не Достоевского. Это его любимые места. Здесь он жил сам, здесь поселил всех своих персонажей. Он услышал мои мысли и пришёл, чтобы спасти меня от Виталия, от самой себя… Он знал, что такой человек, как Виталий, никогда не поймет меня; знал, что дело, которым я занимаюсь, самое важное в моей жизни. Это то, что давало и дает мне силы жить дальше. А Виталий… Как я была слепа!»
Маша улыбнулась. Ее слезы высохли, хотя сердце все ещё сжимала боль. Она прошла на середину Кокушкина моста и подняла глаза к серому дождливому небу:
– Спасибо, Федор Михайлович!
Чуткое ухо Маши уловило звук шагов, неспешных, глухих, как будто доносившихся через густой туман времен.
На миг мелькнула невысокая широкоплечая фигура и Маше стало легко на душе. Она почувствовала, как через столетия к ней доходят тепло и поддержка другой человеческой души, еще более мятежной, чем у нее. Она не одна. Она никогда не останется одна в этом городе. Маша стояла, облокотившись о холодную сырую решетку и улыбалась, чувствуя себя свободной и почти исцеленной.
«И любовь узнав такую,
Ангел, тронутый до слез,
Богу весточку благую
Как бесценный дар, принес»
(Ф. М. Достоевский)
История 5. РАПУНЦЕЛЬ.
– Машка, – громко позвал с порога брат, захлопывая за собой входную дверь, – Иди- ка сюда, я что- то хорошее тебе скажу, чтобы ты не грустила больше.
Мария нехотя оторвалась от снимков, на которых были, по мнению фотографов, пойманы различные формы паранормальных явлений.
– Я не грущу вовсе! – сердито ответила она брату.
– Я знаю тебя, Машунь! Ты грустишь и работа у тебя не идёт…
– Хорошо, – перебила его Маша, – И чем ты решил меня порадовать?
– Мы с тобой едем в небольшое путешествие. Собирай чемодан, готовь документы, сестрёнка!
Глаза у Маши загорелись. Путешествовать она очень любила, будь то на машине с братом, на самолете или на поезде.
– Рассказывай, не томи!
– Ааааа! Вот ты и оживилась! Мы летим в Кёльн!
Маша захлопала в ладоши, подпрыгнула на месте, потом ещё и ещё.
– Ты не шутишь? Мы летим в Кёльн?
– Ты же знаешь, я никогда не шучу такими вещами.
– А почему в Кёльн?
– А почему бы не в Кёльн? – передразнил ее брат.
– И верно, Алешка! Почему бы не в Кёльн! Урааааа! – и Маша радостно обняла брата.
…
Кёльн Маше понравился сразу, как она ступила на немецкую землю. Прилетели они рано утром и город их встретил густым белым туманом. Такой туман считался прерогативой Лондона и Санкт-
Петербурга, но Кёльн, кажется, решил доказать им, что он ничуть не хуже. Отель, где им предстояло жить ближайшие две недели, был небольшой, уютный, с отделкой под старину. Никаких стеклянных дверей, огромных холлов и ультрасовременных лифтов. Дубовая, обитая мягким ковром, лестница на 2- й этаж, приглушенный свет светильников, стены, покрытые деревянными панелями с изумительной резьбой. И кровать… кровать была под балдахином, это привело Машу в совершенный восторг.
Первые пару дней они гуляли по узким мощеным улочкам старого Кёльна, сидели в тенистых парках на криволапых скамейках, обедали в небольших ресторанчиках, специализирующихся исключительно на немецкой кухне. Налюбовавшись вдоволь Кёльном, они
взяли напрокат машину и поехали посмотреть на другие города, находящиеся не так далеко. Хотя здесь, в Германии, все казалось близко. Маше не очень нравились большие города. Она отдавала предпочтение маленьким, самобытным, в которых не изжились еще старые немецкие традиции.
В небольшой городок Трендельбург, насчитывающий всего пять с небольшим тысяч жителей, брат с сестрой прибыли под вечер. Расслабленные, умиротворённые, сидели они на улице за столиком одного небольшого кафе.