Жанна Гарнье – Любовь и месть (страница 2)

— Тебя здесь все знают?

— Уже нет, — ответила Наталья. — И слава богу.

Они поднялись на второй этаж. Номера оказались не новыми, но чистыми — занавески выстираны, постельное бельё свежее, в вазе на столе лежала шоколадка. Наталья мысленно поблагодарила Глеба — он явно предупредил гостиницу, кто приезжает. Машина ждала внизу, парень не навязывался, но держался поблизости. Это настораживало. И одновременно успокаивало.

Даша плюхнулась на кровать в своём номере (седьмом, через коридор) и вытянула ноги.

— Мам, а почему мы вообще не сняли квартиру? У тебя же теперь высокая должность. Или тут так плохо с жильём?

— Служебная квартира будет готова через три дня. — Наталья поправила занавеску, хотя та и так висела ровно. — Пока — гостиница.

— Ты избегаешь вопроса.

Наталья обернулась. Даша смотрела на неё с той настойчивостью, от которой у Андрея когда-то лопалось терпение.

— Какого вопроса? — холодно спросила Наталья.

— Почему ты не хотела сюда ехать. — Даша не отвела взгляд. — Я не слепая. Ты месяц ходила как на эшафот. Ни разу не сказала «я рада», ни разу не улыбнулась при разговоре о переводе. А вчера в поезде ты не спала почти всю ночь — я слышала.

Наталья молчала. Она знала, что этот разговор рано или поздно случится. Она готовила ответы, репетировала их перед зеркалом — гладкие, взрослые, уклончивые. «Карьерный рост», «ответственность», «приказ есть приказ». Но сейчас, глядя на дочь, которая была слишком умна для своих шестнадцати, она вдруг поняла: Даша не купится.

— Когда-нибудь, — сказала Наталья тихо, — я тебе расскажу. Не сейчас. Пожалуйста. Дай мне время.

Даша несколько секунд изучала её лицо. Потом кивнула один раз — коротко, по-взрослому — и отвернулась к окну.

— Ладно. Но ты не думай, что я не замечаю.

— Я и не думаю.

Наталья вышла в коридор, прикрыла за собой дверь и прислонилась лбом к прохладной стене. Она не плакала. Она разучилась плакать восемнадцать лет назад. Но внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел.

Следующий день начался в 6:30. Наталья встала до будильника, приняла контрастный душ, надела строгий тёмно-серый костюм, блузку без единой складки, туфли на низком каблуке. Волосы — в низкий пучок. Макияж — минимальный: тональный крем, тушь, помада цвета спелой вишни. Она выглядела на сто процентов. Она всегда выглядела на сто процентов, когда предстоял бой.

— Я в прокуратуру, — сказала она Даше, заглянув в номер. — Завтрак в ресторане за мой счёт. До обеда сиди в гостинице, город потом посмотрим.

— Мне шестнадцать, а не шесть, — буркнула Даша из-под одеяла. — И у меня ноутбук. Я уроки сделаю.

— Вот и сделай.

Наталья спустилась вниз. У входа её уже ждала «Волга» с Глебом за рулём. Сегодня он был в форме — старший лейтенант юстиции, при погонах, подтянутый, с аккуратным ежиком тёмно-русых волос. Лет двадцать семь, не больше. Но взгляд — цепкий, спокойный, без мальчишеской горячности.

— Доброе утро, Наталья Васильевна. — Он открыл перед ней дверь. — Прокурор края назначил встречу на десять. Сейчас — полвосьмого. Заедем позавтракаем или сразу в здание?

— Сразу в здание. — Наталья села на заднее сиденье. — Я не завтракаю по утрам.

Глеб не прокомментировал. Только кивнул и плавно вывел машину с гостиничной парковки.

Прокуратура края располагалась в сталинском здании на центральной площади — массивном, сером, с колоннами и гербом на фронтоне. Наталья знала это здание по детству: здесь работал её дед, прокурор района, который умер от инфаркта, когда ей было тринадцать. Дед был честным. Дед не брал взяток. Дед научил её, что закон — это не палка, а щит.

Дед умер в 1996-м. В том самом году, когда мальчики в кабинетах решили, что закон для них не писан.

Глеб провёл её через пропускной пункт — пост охраны, турникеты, электронные ключи. Внутри пахло старым деревом, мастикой для пола и канцелярией. Наталья шла по коридору, не глядя по сторонам, хотя каждый чих здесь мог быть для неё важен.

Кабинет прокурора края находился на третьем этаже, в конце длинного коридора с высокими потолками. Глеб постучал, приоткрыл дверь и доложил:

— Владимир Андреевич, заместитель прибыла.

— Входите.

Голос — негромкий, с хрипотцой, но уверенный. Наталья перешагнула порог и увидела мужчину лет пятидесяти, коренастого, с седой щетиной и тяжёлым подбородком. Он сидел за огромным столом без единого лишнего предмета — только компьютер, папка с гербом и стакан с чёрными ручками. Одет просто: тёмный костюм, галстук-«восьмёрка» синего цвета. Ни колец, ни запонок. Человек, который не нуждается в украшениях.

— Вепрева Наталья Васильевна, — представилась она, подходя к столу.

— Знаю, — он не встал, но кивнул на стул напротив. — Садитесь. Кофе? Чай? Водка с утра не предлагаю, у нас не девяностые.

Наталья села, положив руки на колени. Позу выбрала открытую, но спокойную.

— Чай, если можно. Без сахара.

Прокурор — Владимир Андреевич Корсаков — нажал кнопку селектора и бросил: «Чаю для Вепревой». Потом откинулся в кресле и впервые посмотрел на неё в упор. Взгляд у него был тяжёлый, водянисто-серый, но не злой. Оценивающий.

— Знаете, почему я вас сюда выписал? — спросил он без предисловий.

— Потому что я квалифицированный специалист с двенадцатилетним стажем и положительными характеристиками, — ответила Наталья так же прямо. — В том числе от前任 прокурора Новороссийска.

— Это формальная причина. — Корсаков усмехнулся краем рта. — А реальная: мне нужен человек, который ничего не боится. И которому нечего терять.

Наталья внутренне напряглась, но виду не подала.

— С чего вы взяли, что мне нечего терять?

— Я навожу справки, — спокойно сказал Корсаков. — Вы разведены. Дочь — почти взрослая. В этом городе у вас ни родственников, ни друзей, ни жилья, ни даже кошки. И при этом у вас репутация принципиального следователя, который не брал взяток и не давал спуску даже своим. — Он сделал паузу. — Меня самого назначили четыре месяца назад. Знаете, что я здесь увидел?

Наталья молчала. Она знала, что вопрос риторический.

— Систему, которая гниёт изнутри двадцать лет, — продолжил Корсаков. — Крышевание, откаты, мёртвые дела, свидетелей, которые «передумали» давать показания, и судей, которые читают приговоры по указке. Я не могу один. Мне нужна команда. Вы — первый кирпич.

Чай принесли в тонком стакане с подстаканником — старомодном, с позолотой. Наталья взяла его, отхлебнула маленький глоток. Обожгла губы, но не поморщилась.

— Владимир Андреевич, я ценю откровенность. Но вы же понимаете: я не знаю вас. Вы не знаете меня. Назначая меня на должность, вы рисковали. Почему именно я? Кто вас на меня вывел?

Корсаков помолчал. Потом встал, подошёл к окну, за которым открывался вид на площадь с памятником Ленину и серое мартовское небо.

— Вас никто не выводил. — Он повернулся к ней. — Я прочитал пять ваших дел. Те, что были в открытом доступе, и два — которые мне переслали из Генеральной. Там, где вы настояли на аресте вице-мэра Новороссийска, несмотря на давление сверху. И где вы добились обвинительного приговора по делу о торговле детьми. — Он вздохнул. — Таких, как вы, единицы. А если вы спросите, зачем я рискнул, — я отвечу: потому что игра не стоит свеч. Она стоит жизни.

Наталья поставила стакан на стол. Внутри что-то дрогнуло — не страх, не радость, а что-то похожее на уважение. Редкое чувство. Она привыкла, что начальники либо используют её, либо боятся. Этот, кажется, делал ставку.

— Я приму должность, — сказала она. — Но с одним условием.

— Каким?

— Вы не будете меня останавливать. Если я начну копать — вы не скажете «хватит». Если я принесу дело против кого-то из «неприкасаемых» — вы не положите его под сукно. Иначе я уйду сама. И уйду громко.

Корсаков смотрел на неё долгую минуту. Потом вдруг улыбнулся — по-настоящему, с морщинками в уголках глаз.

— А ведь говорят, бабы не умеют договариваться. — Он протянул руку. — Идёт, Вепрева. Только вы даже не представляете, во что ввязываетесь.

— Представляю, — ответила она, пожимая его широкую сухую ладонь. — Я отсюда родом.

Корсаков отпустил её руку, и взгляд его стал серьёзнее.

— Тогда вы знаете, что в этом городе есть фамилии, которые не трогали даже при советской власти. Местные князьки. Кому-то — шестьдесят, кому-то — сорок, но их отцы и деды держали район за горло ещё до войны. Я сейчас говорю о Пантелееве, Баркове и Черепанове.

Наталья похолодела.

Она помнила эти фамилии.

Пантелеев — тогда ещё старший сын мэра, сейчас — владелец сети торговых центров и, по слухам, народный избранник. Барков — племянник того самого судьи, ушёл в риелторский бизнес, скупил полгорода. Черепанов — внук Героя, теперь депутат краевого заксобрания, неприкасаемый, как мавзолей.

Она помнила их лица. Она их не забыла.

— Я знаю, — сказала она, и голос её прозвучал глухо, будто из колодца.

Корсаков прищурился, но переспрашивать не стал. Лишь кивнул:

— Добро пожаловать домой, Наталья Васильевна. Рабочее место — этажом ниже, кабинет двадцать четыре. Глеб Костров будет помогать по особо важным поручениям. Вопросы?

— Пока нет.