Жанна Браун – Решительный сентябрь (страница 56)
— Н-да-а-а, — протянул Борис Иванович раздраженно, — трудно с тобой. Я все ждал, что ты сам поймешь… Может, тебе плохо с нами? Может, я тебя обидел? Говорить со мной по-человечески и то не желаешь!
Ваня положил ложку и вытер рот салфеткой.
— Почему же, дядя Боря? Вы спрашиваете — я отвечаю.
— Это ты считаешь ответами? Как на допросе! Я ведь тебе не чужой, слава богу. Что там у вас произошло с отцом, не знаю и знать не хочу. Это ваше дело.
Ваня опустил глаза. Если не чужой, тогда почему «ваше дело»?
— Но я несу за тебя ответственность перед братом, понимаешь? И я хочу, чтобы ты понял, что труд — основное занятие человека. Только полезный труд на благо общества может…
Ваня рассматривал ссадины на костяшках пальцев. Пространная речь дяди была нацелена в никуда. Ване было искренне жаль растраченной попусту воспитательной энергии. «С ума сойти, — думал он, — я для него все еще в коротких штанишках… Какую ответственность? За внешние проявления или за мое внутреннее постижение жизни? О чем он говорит?»
Ваня осторожно поддернул рукав и взглянул на часы. В семь Аленушка будет ждать его возле «Молнии». Пока время еще есть… А вдруг дядя решит за сегодняшний день наверстать упущенное время? Хорошенький получится камуфляж, если придется сказать, что сегодня у него нет времени воспитываться…
А Борис Иванович продолжал говорить, приводя примеры из собственной биографии и биографии брата, которую Ваня знал наизусть. Может, Борису Ивановичу и казалось свежим утверждение, что только труд сделал из обезьяны человека и что терпенье и труд все перетрут, — Ваня этого не находил. Он чувствовал, что еще немного — и у него начнут болеть все зубы сразу. То ли от «свежих» мыслей дяди, то ли оттого, что сегодня и без того был трудный день.
На литературе Софья Ивановна прочла сочинение Вани на свободную тему. Стряпня немудрящая, но Софье Ивановне она чем-то понравилась.
«Он часто сидит возле наших дверей на складном стуле и слушает улицу. Мимо него идут люди по своим делам. Он завидует им. Завидует не их молодости и не тому, что они останутся жить, когда его не станет. А тому, что они идут на работу и нужны другим.
Он не ходит на работу. Он пенсионер.
Иногда он берет за руку свою внучку и идет на свидание с собой. С тем собой, который был раньше. Его молодость не стареет. Самый большой угловой дом на нашей улице он построил после войны, на месте разрушенного бомбой. А громадный, кирпичный с колоннами — сразу после революции. В нем жили горластые парни с рабфака. Они пели: «Наш паровоз вперед летит…» — и мечтали о мировой революции. С годами дом несколько раз менял свой цвет. Сейчас он красный с белыми колоннами.
Он стар и пережил три войны. Его руки холодны как лед — потому, что отдали людям все свое тепло. Я часто хочу спросить его: «Что такое счастье?» И не спрашиваю, потому что не знаю, смогу ли я хоть когда-нибудь ответить на этот вопрос так, как ответит мне он: «Счастье в том, чтобы не унести с собой и крупицы тепла».
Когда она кончила читать, ребята долго молчали. Сочинение не походило на привычное школьное сочинение, и они не могли никак решить, хорошо это или плохо.
Первым, как всегда, решился Дорда.
Все обрадовались. Ваня услышал, как впереди него шумно вздохнул Вагин, и отрешенно подумал: «Высмеет Дорда…» Но Толик был непривычно серьезен.
— У нас пока нет биографии, правда? — спросил он. — Белосельский прав. Я где-то читал, что жизнь дана один раз, но можно прожить ее, как одну, а можно и как десять в одной. Я с этим согласен… Я хотел сказать… Герой книги — это ведь отношение к жизни, верно? У Белосельского тоже отношение…
— А я не согласен, — сказал Сеня Вагин, — конечно, у Белосельского здорово получилось, только мне не нравится. Разве старик один этот дом строил? А то, что у него руки холодные, так это еще не доказательство. У нашей бабки руки тоже холодные, а она за всю жизнь никому добра не сделала… ее даже родные не любят, не то что чужие.
Ребята засмеялись, начали отпускать шуточки, но Сеню было трудно сбить. Он был невозмутим и строг прокурорской строгостью.
— Если человек всю жизнь работает, какая же это заслуга? Без работы человеку нельзя. Заслуга — когда подвиг, когда жизнь на карту ставят. И потом, мы металлисты, а если для Белосельского главное — дома строить, пусть идет в строительное училище!
— Сенька, что ты городишь?! — закричал Дорда. — Строить — это же образно! Ты как хочешь, а Ванька правильного старика дал!
Сеня упрямо наклонил голову и сунул руки в карманы. Он никогда не сдавал позиции без боя, тем более сейчас, когда был убежден в своей правоте.
— Мы будем слесарями, и надо учиться работать как следует, а не в облаках летать…
— Витать, — машинально поправил Ваня.
Разгорелся спор. Одни поддерживали Сеню, другие Ваню.
— Хорошо работать не заслуга, Вагин прав, — утверждал Федор, — мечтать можно. Смотря о чем и для чего… Манилов тоже мечтал. А что еще старик сделал, кроме домов?
…Мария Кирилловна уронила ложку, Ваня вздрогнул.
Дядя еще продолжал говорить, и Ваня с удивлением услышал последнюю фразу:
— Вообще-то, я тобой доволен. Ты выполняешь волю отца, и это меня радует. Из училища на тебя никаких жалоб не поступает. Я написал Георгию обо всем. Думаю, он тоже будет доволен.
— Спасибо, дядя Боря.
— Ну, что ж, сынок, я рад, что мы с тобой наконец поняли друг друга. Давай, двигай вперед, трудись; и все образуется.
Борис Иванович был доволен разговором и Ваниным послушанием.
— Ванечка, принеси, пожалуйста, из холодильника бутылку «Байкала», — попросила Мария Кирилловна.
Возвращаясь из кухни, Ваня услышал нервный шепот Марии Кирилловны:
— Борька, сказать ему, что Георгий звонил?
— Погоди, Машенька, Жорка крутит туда-сюда… То требовал «ежовых рукавиц», чуть ли не голодом держать, и вдруг… Нельзя так. Парень только вошел в русло, попривык…
Ваня разволновался. Значит, отец звонил? Почему же они скрывают? Просто так отец не будет звонить… А вдруг домой?!
Он сел на тумбу для обуви, чтобы собрать воедино скачущие мысли и успокоиться. Но успокоения не пришло, проснулась тоска по матери, захватила с такой силой, что хоть волком вой от невозможности увидеть мать сию минуту.
Позвонил звонок. Ваня открыл дверь и увидел Сергея. Он был пасмурен, с влажными глазами и вялыми движениями.
— Что с тобой? — забеспокоился Ваня. — Проходи…
Ваня отнес «Байкал» тетке и провел Сергея на кухню.
— Что случилось? — спросил он, тревожась, и от этой новой тревоги его собственная отошла в тень.
Сергей сел на табуретку и сгорбился, свесив руки между колен.
— Славка из училища уходит.
— Как уходит? — не понял Ваня. — Совсем?
Сергей промолчал. Ваня смотрел на его стриженую макушку. Сквозь черный ежик беспомощно просвечивала белая кожа.
— И куда?
— В колледж.
— Какой колледж?
— В мореходку на Каменном острове. Ребята ее так зовут. Там у него приятель нашелся. Сказал, что примут Славку, лишь бы здоровье не подвело…
— А Марина Павловна?
— А что Марина Павловна? Славка с Федькой чуть не подрались сейчас… А бабушка сказала, что человек имеет право на ошибки… И что вообще никто не имеет право приказывать человеку, кем быть.
— Та-ак, — сказал Ваня неопределенно.
По всем правилам игры, в которую судьба и родители играли с ним, он должен был бы сейчас позавидовать Славке. Но зависти почему-то не было.
Было неясное чувство вины и понимание своей невольной причастности к Славкиному бегству из училища. «Да, да, именно не уходу, а бегству», — подумал он и спросил:
— Может, Федор его уговорит?
— Не-ет… Славку не уговоришь.
— Допустим… Послушай, Серенький, может, это и к лучшему? Наверное, мореходка ему ближе по характеру? Да не горюй ты так уж. Твой брат не дурак, знает, что делает.
Сергей вздохнул. Он продолжал сидеть, не поднимая головы, и от всей его фигуры шла горькая волна печали.
— Так не годится, — сказал Ваня обеспокоенно. — Трагедии нет. Твой брат жив и здоров.
Сергей поднял голову. В глазах его стояли синие слезы.
— Я не поэтому, — сказал он сердито. — Думаешь, я радовался, когда он в ПТУ пошел? Как же… Мало меня тыкали носом из-за этого? Я по другому… Я же был в училище, видел… Там этот самый комиссар что надо, и Федор там, и… Я бы ни за что от товарищей не ушел. А ему наплевать. Обидно…
Слеза не удержалась и скатилась по щеке. Сергей отвернулся, стыдясь слабости, и поспешно стер ее след ладонью.
— Я тебя понимаю, — сказал Ваня. — Однажды отец поехал по делам в Колхиду и взял меня с собой. Красота там такая, что дух захватывает… Думал, что век не захочу домой в камень, асфальт… И знаешь, когда отец сказал, что пора возвращаться, я обрадовался и не мог дождаться, когда наконец сядем в поезд. Я все думал: почему? Потом понял: у меня там не было товарищей… Серенький, ты же не в силах сделать Славку другим?