Жанна Браун – Решительный сентябрь (страница 55)

— Не совсем так, Федя, — сказал комиссар, — почитай газеты. Совместная работа школ и училищ, профориентация уже в школах. Много разных мероприятий.

— Трепотня на бумаге, — убежденно сказал Федор. — Если его величество рабочий класс, тогда почему не с пятерками? Почему не лучших? Выходит, я дурак, что сам пошел?

Ваня отодвинулся от окна и осторожно присел на ближайший трехногий стул, хотя целых было много. Они стояли рядами вдоль стен, ожидая своей очереди. И за каждым столом по одному стулу. Но Ваня опасался скрипом половиц разбить напряжение разговора.

Слова Федора вызывали в нем противоречивые чувства. С одной стороны, он сам думал так же, а с другой — комиссар был, как ни крути, представителем той части общества, которую Федор обвинял. Ваня был уверен, что комиссар уйдет от разговора, спрячется за расхожими словами, как это делал отец, дядя Боря, да и большинство старших, с которыми его сталкивала жизнь. И напряженно боялся этого, потому что в результате в душе у него снова освободится место, пустовавшее и так бесконечно долго.

— Видишь, Федор, как… — начал было комиссар.

Ваня перебил его, подгоняемый своим страхом. Так в детстве он заглядывал на последнюю страницу книги, если любимому герою грозила опасность.

— Виктор Львович, Федор прав. Я тоже так думаю.

Комиссар встал, заходил по комнате, по узкому проходу вдоль столов. Славка поспешно подобрал ноги, освобождая ему дорогу.

Комиссар походил еще немного и остановился перед Ваней.

— Скажите, Иван: если бы отец определил вас не в училище, а, скажем, в университет, вы так же считали бы себя обиженным?

Ваня встал.

— Вряд ли, — сказал он честно.

— А чем наше училище хуже?

Ваня чуть не рассмеялся ему в глаза. Сравнение было на уровне старого анекдота о старшине, который решил проблему пространства-времени, приказав солдатам рыть канаву от забора до обеда.

— Видите ли… — осторожно начал он, лихорадочно подыскивая слова, чтобы не обидеть комиссара и Федора. Славку он не принимал в расчет.

— Не виляй, — потребовал Федор.

Ваня рассердился.

— Вилять не приучены-с. В рабочем классе, если хотите, есть некая ущербинка. Снижение уровня…

Он замолчал и нерешительно взглянул на комиссара.

— Давай, давай, — с добродушной иронией разрешил комиссар, — весьма ценные, что характерно, наблюдения.

— Не стоит иронизировать. Это так. Я несколько раз имел счастье столкнуться… Да вот хотя бы у себя в школе. Этой зимой была у нас встреча выпускников прошлых лет. Все было на высшем уровне: горны, салюты, цветы, приветствия, речи… А затем начался опрос, кто чего достиг. Если, например, инженер, кандидат каких-то затертых наук, надцатый тренер футбольной команды класса «Ж» или на худой конец завотделом обувного магазина, — учителя гордятся: смотрите, каких людей воспитали! Каких высот наши ученики достигли! А была там парочка работяг и медсестра… так этих бедолаг чуть ли не жалели хором. Скажите мне, Виктор Львович: почему так получается? На заводе этот работяга ценнейший кадр, ему директор в рот смотрит, желания угадывает, а попадет он куда-нибудь в общество, сразу: «Вы рабочий? Учитесь? Надо, надо, голубчик, учиться дальше…» — как с дефективным или недоразвитым. Что-то я еще ни разу не слыхал, чтобы инженеру или врачу советовали учиться дальше. А им-то как раз и надо. Они, может, в институте с тройки на тройку переваливали, да и то не по первому разу… А теперь этот недоучка где-нибудь производство разваливает или людей калечит… А я не хочу, чтобы на меня смотрели, как на недоразвитого…

Ваня запахнул полы плаща и сел, ни на кого не глядя. И сразу же в голове засуетились невысказанные слова. Они казались Ване лучше, весомее тех, которые он произнес вслух. Он мучился ими и мучился молчанием комиссара и Федора. Обиделись? Черт его дернул за язык! А впрочем… Он сказал то, что думал, и ни одного слова не возьмет обратно.

— Всё так, — после долгого молчания сказал Федор.

Ваня благодарно улыбнулся ему и поднялся снова. Невысказанные слова бунтовали, требовали гласности.

— Я не знаю, Виктор Львович, откуда это пошло, но есть профессии престижные и не престижные. Ну, как… Да вот, например, я во многих домах наблюдал некий обязательный набор признаков духовной культуры: самовар, лапти на стене под иконами, теперь еще книги вошли в этот набор. А если детей учат музыке, то полонез Огинского… А ко всему, конечно, диплом, хоть какой, хоть гримера для радиотеатра… Вы говорите, отец, а ведь он меня в училище не по убеждению прислал, а в наказание, как в колодки… Мама скорее всего скрывает от знакомых, где я… Стыдится.

Комиссар сидел боком, одна рука на столе, другая на спинке стула, и смотрел в угол на почерневший от сырости бочонок с фикусом. На лице его лежала печаль.

— На днях я школьного физика встретил, — негромко сказал Слава, — уверяет, что не поздно еще и в школу вернуться… что не должен я губить способности в пэ… здесь.

Комиссар тряхнул головой, сметая с лица и души печаль. Теперь он был зол. Злость делала его непримиримым и толкала на немедленное действие.

— От крепостного права это! — заорал он и вскочил, грохнув кулаком по столу. — Вот оно где, наследие проклятого прошлого! Сто двадцать лет прошло, а сидит, сидит в генах и не дает дышать! Ну, скажите мне: кто населяет нашу страну сегодня? Кто? Потомки графов и князей? Черта с два! Потомки тех, кто шел по миру за недоимки, гнил в рабочих бараках и вкалывал по шестнадцать часов в сутки за гроши! А какой-нибудь писарь волостной управы или чиновник распоследнего разряда ходили в белых рубашечках, как же-с, не рабочая скотина — человек! Вот там-то, на окраинах, в трущобах, и рождалась мечта: вывести свое дитя в люди… чтоб и оно ходило в белой рубашке, при галстуке и не пачкало рук черной работой. Какой угодно ценой, но вывести! Раз не вкалывает на заводе, а перебирает бумажки в конторе, значит, достиг, вышел в люди! С той поры все переменилось: страна, строй, промышленность, общественные отношения, с лошади на трактор пересели, с телеги на ракету, рабочие имеют дело с электроникой, а мечта — вывести дитя в люди, в какие угодно, лишь бы не рабочим было — выжила, переселилась из трущоб в новые дома, в отдельные современные квартиры… Рабская психология, самое стойкое наследие… Именно отсюда, от трущобного мышления, пошли и престижные вещи, и престижные профессии, и представление о счастье как изобилии импортных тряпок и жратвы…

Виктор Львович замолчал, прошагал мимо кадки с фикусом к темному окну, прижался лбом к стеклу, но тут же резко отстранился, точно испугался, что стекло расплавится. Несколько секунд он стоял неподвижно, уперев взгляд в темень за окном, машинально теребя бороду. Общение с бородой всегда помогало комиссару обрести душевное равновесие. Когда он повернулся к притихшим ребятам, на лице его лежала тень глубокого раздумья.

— Знаете, как иногда бывает, — негромко сказал он и присел боком на подоконник, — вчера у человека все впереди, сегодня, а завтра оглянулся — все уже позади. Как в мясорубке: пропустил жизнь через себя, а внутри, кроме слоя жира, что характерно, ничего не осталось… Это к вашей мысли, Иван, о престижной суете среди тупиц. Стоит ли принимать дробные числа за целые? Ваша жизнь, парни, должна быть гордой, без рабства в душе. Наше с вами дело — самое престижное на земле, мужское дело: соединение рук и ума. Говорят: «Не сотвори себе кумира». Это о тех, кто сотворил себе кумир из престижности… А я мечтаю, чтобы и в вашей будущей гордой трудовой жизни также был кумир, единственно достойный поклонения: наша с вами Родина. Должен же кто-то и о ней подумать, а то все больше о себе да о себе…

Борис Иванович был в превосходном настроении. Новая модель благополучно пошла в серию, и завод выполнил квартальный план на сутки раньше срока. Предвиделись награды.

Он поднял крышку супницы и с вожделением понюхал густое облачко пара.

— Машенька, ты кудесница! О-о, зелень? Откуда?

— Ваня после занятий заехал на базар. Привез овощи, и тебе теперь не нужно беспокоиться.

Борис Иванович был приятно удивлен. Ваня скромно сидел на своем месте, по левую руку дяди и смотрел в пустую тарелку, ожидая, пока дядя нальет себе суп.

— Понимаешь, сынок, такой камуфляж, — с раскаянием сказал Борис Иванович, — все это время я был страшно занят, даже брился на работе… Мы с тобой еще ни разу как следует и не поговорили. Тебе нравится в училище?

— Спасибо, дядя Боря, все нормально.

— Мастер придирается? Говорят, он молод и строг.

— Все верно.

— Ну-у, придираться — это не дело, как-никак, ты не с улицы пришел.

— Не беспокойтесь, дядя Боря, все в норме.

— Моя помощь нужна?

— Спасибо, дядя Боря, не нужна.

— Та-ак… Ну, а кормят как?

— Спасибо, дядя Боря, прилично.

— Ну, а товарищи твои новые?.. Ты подружился?

— Естественно.

— Смотри, сынок… будь осторожен в выборе. Там ведь, знаешь, разные ребятишки…

— Вы совершенно правы, дядя Боря. Разные.

Борис Иванович налил себе супу, посыпал зеленью и стал намазывать горчицу на кусок черного хлеба. Настроение у него заметно испортилось. Ваня по-прежнему был за ледяной стеной. Борис Иванович почувствовал, что у него недостает терпения ждать, пока стена эта растает сама.

Мария Кирилловна старалась не задеть ложкой дно тарелки, чтобы не производить лишнего шума. Она хорошо знала мужа и считала себя сейчас на боевом посту.