Жанна Браун – Решительный сентябрь (страница 53)

Из училища комиссар и директор вышли вместе. Они жили неподалеку друг от друга, на проспекте Щорса, и, если выдавалось свободное время, любили пройтись пешком через Тучков мост, к себе на Петроградскую.

Комиссар некоторое время шел молча, насвистывая «Амурские волны». Небо, улицы, дома — все было серым, будто от тоски по ушедшему лету. Ветер, настоянный на северных льдах, гнал по мостовой желтые листья, задувал в рукава и за воротники мелкую водяную пыль.

Комиссар вытащил из спортивной сумки мохеровый клетчатый шарф и замотал его вокруг шеи. В тонкой замшевой курточке было холодно. Он с завистью посмотрел на отца Никодима, одетого хоть и не по сезону в меховую шапку и овчинный полушубок, но зато по погоде.

— Витенька, ты посеял во мне тревогу. Появилась мысль, что с выбором старост мы поторопились… Сложная задача.

— «Не усложняй простое и не упрощай сложное», — советовали древние. Вот мудрость жизни.

— Неплохо. У тебя есть на примете кто-нибудь?

— Да как вам сказать… Есть мыслишка. Не знаю только, как ее мои красавцы скушают, — уклончиво ответил комиссар.

Директор засмеялся и закашлялся.

— Хитер! Я и сам догадаюсь. Забыл, поди, что все уши мне прожужжал, расписывая своих красавцев? Ну, Федор?

— Хорош, — одобрил комиссар. — Скала. Одна беда: шуток не понимает. Вернее, сам не умеет.

— Ладно. Мимо. Вагин?

— Тоже хорош. Да вот, понимаете, не знаю, как и объяснить. Слишком хорошо танцует… Наблюдал на вечере.

Никодим Ильич остановился, сбил шапку на затылок, чтоб не мешала рассмотреть комиссара.

— Ай да Витенька! Вот это анализ! — И хохотнул.

— Я же сказал, не обессудьте, — обиженно пробасил комиссар, — давно наблюдаю: чем содержательней мужик, тем хуже он танцует… Голова работает в ущерб ногам, что ли?

— Не сердись. Вопрос, конечно, спорный, но, может, ты и прав. Ладно, пошли дальше. Димитриев. Чем не орел?

— Орел. Да вот беда: чересчур серьезно себя воспринимает. Руководитель должен серьезно относиться к порученному делу, а не к собственной персоне.

— Ты же сам говорил, что Димитриев остроумен, любит шутку. Что здесь плохого?

— Пошутить любит — над другими. А над собой не умеет.

— Честное слово, ты, как Агафья Тихоновна: ежели бы этому нос того, а уши этого… Так можно и гению отставку дать.

— А мне гений в старосты не нужен. Гений на себе зациклен. Староста должен быть человеком деликатным, тонким, но и сильным. И гордым, понимаете? Чтобы из-за страха или корысти на подлость не способен был. Такова программа-минимум.

Директор сделал несколько шагов, остановился, отогнул воротник, высвобождая лицо.

— Витенька, должен я объявить тебе выговор. Завтра.

— За что же сие? — полюбопытствовал комиссар.

— За деликатную Брониславу. Если я этого сейчас не сделаю, она начнет писать и не даст покоя ни тебе, ни мне.

— Любопытно. — Комиссар хмыкнул. — За канаву в угоду Перову вкатили. Теперь за Брониславу. Компромисс становится вашей основной движущей силой, пан директор.

— Да пойми же ты! Нету у меня выхода. Год только начался, нам работать надо, ребят учить делу, а не склоками заниматься. Правда твоя, но нельзя ее сразу кусищем, потихоньку приучать надо. Прошу тебя, Витенька, не ерепенься, иди в жертвы по-хорошему…

Комиссар просвистел несколько тактов песенки о Чебурашке, искоса поглядывая на сгорбленную, несчастную фигуру директора. Почесал бороду, раздумывая.

— Ладно, воля ваша. А вот насчет правды несогласен. Нельзя правду разменивать мелкой монетой, она имеет ценность только целиком, что характерно.

Никодим Ильич благодарно похлопал комиссара по рукаву и ничего не сказал. Впереди, возле трамвайной остановки шумел народ. В центре возмущенной толпы самозабвенно дрались трое. Директор всмотрелся и схватил задумавшегося комиссара за плечо.

— Виктор, это не твои красавцы головы друг другу отрывают?

— Мои, — сказал комиссар. — Прошу вас, Никодим Ильич, идите домой. Здесь я сам.

Глава двадцать первая. Дороги, которые мы выбираем

После занятий Ваня зашел в кондитерскую на Большом проспекте. Они с Настей частенько ждали друг друга здесь. Обычно занятия заканчивались в четыре, и, если в училище не возникали неожиданные мероприятия и не было дождя, отправлялись бродить по городу.

Оба одинаково плохо знали Ленинград, хотя Настя родилась и выросла в нем. И сейчас они вместе открывали его для себя и друг для друга. Ваня никогда раньше не предполагал, что узнавать новое вдвоем в тысячу раз интереснее, чем одному.

Насти в кондитерской не было. Ваня сел за столик и с неприязнью посмотрел на старуху в синей шляпе с белым бантиком. На этом месте всегда садится Настя. Старуха пила кофе неопрятно, расплескивая по столу. Ваня отвернулся.

Вдоль хлебных полок тянулась суетливая очередь. Какая-то женщина нервно спрашивала: «Скажите, хлеб свежий? Девушка, я к вам обращаюсь, хлеб свежий?»

«С ума сойти, — думал Ваня, — на всю жизнь она берет эту одну буханку, что ли? Доктора в один голос утверждают, что черствый хлеб полезнее…» А Настя не дождалась. Может, она раньше ушла из-за Брониславы? Неужели случилось что-то с ней? Громы планетные! Двадцатый век, на Луну слетали, а телефон все еще роскошь! Теперь увидеть Настю можно будет только завтра. Ее мать и слышать не желает о ее дружбе с ним. Для нее все парни — пэтэушники.

В кондитерскую вошел Федор и остановился возле двери. Ваня окликнул его:

— Кузнецов! Ищешь кого?

— Славку. Не видел?

— Видел. Он раньше всех ушел.

Федор постоял, раздумывая.

— Выпьем кофе? — предложил Ваня.

— Мать у меня во второй смене. Надо ужин готовить.

Ваня поднялся. Ему пока не приходилось готовить еду ни для себя, ни для других. И он не был уверен, что сумел бы это сделать. А Кузнецов умеет.

— Отставить кофе. Да я, признаться, не люблю с молоком. Черный гораздо вкуснее. Ты что больше любишь: кофе или чай?

— Молоко, — сказал Федор.

Они вышли на улицу и пошли к трамвайной остановке. Отсюда к ним на Зеленина шел первый номер. Ждать его приходилось подолгу, и Ваня зашел за газетный киоск, здесь не так дуло. Мелкий дождик то накрапывал, то затихал.

— Поразительно, — сказал Ваня, — за целый месяц я только два раза видел солнце. Все время дождь.

— Море, — сказал Федор.

Он был в короткой нейлоновой куртке. Без шапки. Голая шея свободно обдувалась ветром.

«Неужели ему не холодно?» — подумал Ваня. Ежась от ветра, он утопил нос в шарфе. Когда дышишь в шерстяной ворс, он становится горячим, и создается иллюзия общего тепла.

Федор молчал. Ваня несколько раз пытался вызвать его на разговор, но Федор отделывался одним словом и уходил в свои мысли, точно был один.

«Не хочет — и не надо», — решил Ваня. Он вышел из-за киоска посмотреть, не идет ли трамвай, и увидел Славку. Димитриев шел к ним в плаще нараспашку и улыбался. Ваню поразила его улыбка. Она жила самостоятельной жизнью, отдельной от лица и глаз.

— Не балуй, — увидев Славку, сказал Федор.

— Отойди, Феденька. У нас свои счеты, верно, граф?

— Не балуй, — повторил Федор.

— Что ты заладил: не балуй, не балуй! Нехороший человек твой бывший друг, да? Не терпит подонков. А ты их что-то крепко полюбил, Феденька. Как бы пожалеть не пришлось.

Ваня с трудом перевел дыхание. Ярость поднималась в нем неукротимо, и он сам страшился этой ярости и желания ударить этого человека.

— Из-звинись за подонка!

Славка издевательски захохотал.

— Перед тобой?! Плевать я на тебя хотел! Уматывай, пока цел, к своему папаше. И к Сергею не подходи, благодетель нашелся! Филантроп!

Федор вдвинулся между ними, заслонив Ваню широкой спиной.

— Славка, опомнись!