Жанна Браун – Решительный сентябрь (страница 52)

А может, не поздно рассмеяться и сейчас? Или вы сдали свои позиции без боя, дорогой товарищ Белосельский? Становитесь понемного образцовым работягой на радость папе и дяде Боре? Вон даже металл вас принял… Кстати, что это значит? И сказал с деланным безразличием:

— Вот не думал, что железо так разборчиво.

— Представь себе. Мы выбираем работу, а она выбирает нас.

— Ну, я-то ее не выбирал.

— Знаю. Зато она тебя выбрала. Это покрепче, чем ты думаешь. Теперь, Иван, как ни крутись, а ты наш.

«Это еще надо доказать, — думал Ваня, возвращаясь к своему верстаку. — Как временное состояние — быть может… Но об этом потом. Сейчас важнее всего Сергей. Пионерский сбор, зловещая пятница — не много ли на одного парнишку? Проще всего, конечно, пойти вместе с Сергеем к следователю и выложить ему все начистоту. Или кто там у них мальчишками занимается? Следователь, инспектор — какая разница. Главное, чтобы поняли. Но это частное решение. А если решать по существу, то надо идти в школу к директору или в комсомольскую организацию. Хватит загонять пионеров в детский сад. Черт, насколько бы все было легче, если бы этот петух индийский Славка не был так слеп и глух… Он же свой в школе».

Ваня взглянул на Славку и встретился с ним глазами. В их прищуре была такая ненависть, что Ваня не выдержал и отвернулся. «Ничего себе, — подумал он с тоской, — фортели судьбы: не успела подарить человеку друга, как тут же одолжила врагом. Для равновесия, что ли?»

Вместе со звонком, в шестнадцать часов, в кабинете директора начали собираться мастера и преподаватели. Предполагалась лекция о психологии и возрастных особенностях подростков, организованная обществом «Знание».

Лектор запаздывал. В ожидании народ разбился на группы по интересам. Обсуждалось предстоящее первенство Европы по хоккею, училищные перипетии. Но больше всего сюрпризы, которые преподносят родителям дети.

Виктор Львович сидел в одиночестве на диване и листал тетрадь. Никодим Ильич открыл форточку, подошел к комиссару и сел на валик рядом с ним.

— Комиссар, — начал он, подчеркивая этим обращением серьезность предстоящего разговора, — я не хочу тебя неволить, но во всех группах давно проведены собрания. Пора менять временного старосту. Как у вас с этим вопросом?

— Сложно, — сказал Виктор Львович.

Никодим Ильич обхватил рыжими пальцами колено и накренился, касаясь плечом комиссара.

— Усложняешь? Планы-то существуют… Да и не в них дело. Ты мне объясни, чтоб я понял.

— Извольте. Мне думается, что проблему постоянного старосты нельзя решать формально. Прошло какое-то время, парнишки чуть-чуть присмотрелись друг к другу — и валяй, выбирай… Ошибемся в человеке — и нет коллектива… Просто научить ремеслу — задача невидная. А вот чтоб двадцать пять разношерстных красавцев, как один, к общей цели — посложнее. И в этой задаче староста — камертон. Да что я вам политграмоту читаю? Небось сам директор, что характерно.

Никодим Ильич засмеялся и с удовольствием поднял руки.

— Сдаюсь. Убедил. Но учти, Витенька, только твоя группа и осталась. Перов у своих подшефных в первую же неделю провернул.

— Он может, — неопределенно сказал комиссар и взглянул на Перова, стоявшего рядом с Брониславой Борисовной и Зинаидой Федоровной.

— Пора положить конец этому безобразию, — резко говорил Перов, — вы уже подали докладную директору?

— Не успела, — сказала Бронислава виновато.

— Не советую тянуть. Только своевременные меры оказывают действие. Воспитательный процесс должен быть непрерывным.

— А что произошло? — полюбопытствовала Зинаида Федоровна, обращаясь к Перову.

— Обычное хамство. Набираем всякое отребье, няньчимся с ними… Удивляюсь, как мы еще живы.

— Я бы попросил вас, Борис Егорович, выбирать выражения, — сдержанно сказал Никодим Ильич.

Перов повернулся к директору и сложил короткие ручки на выпуклом животе. Щеки его стали багровыми.

— Прошу извинить. Отныне я буду называть хулиганов ангелами, если угодно. Кстати, Виктор Львович, вы знаете, что позволил себе сегодня ваш ученик?

— Знаю. Сам слышал.

— Надеюсь, вы приняли к нему меры?

Разговоры в кабинете стихли. Все смотрели на Виктора Львовича. Он смущенно почесал бороду, покашлял в кулак и сказал простецки:

— Пришлось, конечно, реагировать. Несправедливость — страшный микроб. От него души человеческие ржавчиной покрываются. Как же тут не реагировать?

— Нельзя ли конкретнее? — нетерпеливо сказал Перов.

— Да ради бога, Борис Егорович, — в том же простецком тоне продолжал Виктор Львович, — пришлось, значит, объяснить оскорбленному человеку, что пошлость на испорченном воображении произрастает. И это такая беда, которую даже высшим образованием не изживешь.

Бронислава Борисовна стиснула руки и взглянула на Виктора Львовича в полной растерянности.

— Как же это? Я не понимаю…

Перов онемел от возмущения. Казалось, еще немного — и его хватит удар. Среди мастеров температура поднялась до кипения. Появились первые пузырьки.

— Виктор, это перебор!

— Ну, знаете… Обсуждать с учащимися!

— Нельзя же ронять авторитет воспитателя…

Никодим Ильич сидел молча, откинувшись к стене, и вертел в пальцах очки. Рыжие глаза прикрыты рыжими веками, и по безмятежному лицу невозможно было понять, на чьей он стороне. А может быть, просто хотел, чтобы народ выговорился свободно, не примериваясь к его мнению? Тем более что вопрос был принципиальным, и каждый стремился доказать свою точку зрения. Сторонников у Виктора Львовича оказалось немного, но тем с большей яростью они сражались, получив наконец возможность высказаться.

— Товарищи, товарищи, всегда надо исходить из интересов детей. Это непреложный закон педагогики.

— Нету такого закона, — сказала Бронислава в гневе, — чтобы за чужой счет себе дешевую популярность зарабатывать. Я этого так не оставлю!

— Не стоит лезть в бутылку, уважаемая, если не знаешь, как из нее вылезти, — посоветовали из толпы.

— Товарищи, на авторитете мастера вся работа держится!

— А авторитет на чем? — лениво спросил Виктор Львович. — Или его вместе с должностью выдают?

Со стороны казалось, что сам Виктор Львович равнодушен к спору. Нейтралы поглядывали на него с осуждением: заварил кашу — и в кусты. Сторонники — с обидой: вывел на позиции и бросил…

И отношение директора было непонятно. Сидит, молчит… А о чем молчит?

Единственное, что объединяло противные стороны, — это понимание, что разговор только начался. Продолжение последует непременно. И всех в равной степени волновало: в каком направлении он будет развиваться?

К Виктору Львовичу подошла Зинаида Федоровна. Она впервые попала на такое собрание и была совершенно сбита с толку непримиримостью позиций.

— Бронислава Борисовна рассказала мне вкратце… — Она оглянулась. Бронислава стояла у окна спиной ко всем и украдкой вытирала пальцами слезы. — Я разделяю вашу точку зрения. — Зинаида Федоровна запнулась, кинула смущенный взгляд на директора и, ободренная его безмятежным видом, продолжила уверенней: — Конечно, педагог бывает иногда не прав, но нельзя же, чтобы дети об этом знали. Это… это непедагогично, ну, хотя бы с точки зрения формальной педагогики. Вы, наверное, тоже бываете иногда не правы. Как же тогда вы выходите из положения?

— Обычно. Признаю ошибку и прошу прощения.

— Не знаю, не знаю… А авторитет? Разве они будут уважать вас после этого?

— Да послушайте! — Виктор Львович не выдержал и встал. Голова Зинаиды Федоровны оказалась на уровне его бороды, и она невольно вынуждена была смотреть на него снизу вверх. — О каком авторитете вы толкуете? Мы же перед ними как на стеклышке. Раз сфальшивил и… лучше уходи! Не примут! Если нет веры в порядочность и честность воспитателя, о каком воспитании можно говорить? Они же максималисты! Они не умеют ничего «почти» — им подавай все, и сразу! Подумайте, кого мы растим… рабочего человека! Гражданина!

— Да, но дети должны…

— Ничего они нам не должны! — резко сказал вдруг Никодим Ильич. — Это мы им должны дать знания, научить жизни. А если они не будут нам верить, кого мы вырастим? Прохиндеев и приспособленцев…

Зазвонил телефон, Никодим Ильич снял трубку.

— Да. Здравствуйте, Иван Ильич… Да вот, собрались на лекцию, да лектора не видать… «Знание»… Конечно, бывает, только предупредить бы не мешало. Ничего, с пользой. Я говорю, что время с пользой провели. — Он глянул на мастеров и подмигнул, ехидно ухмыляясь.

В трубке говорили долго. Никодим Ильич слушал с видимым удовольствием, то хмыкал, почесывая дужкой очков рыжие брови, то помечал что-то в календаре.

— Звонили из главка, — сказал он, положив трубку. — Решилось наконец важное для нас дело: нам выделили средства на оборудование кабинетов электроникой. И самое главное: решен вопрос с заводом о замене станочного парка. Господа мастера, примите мои поздравления.

Господа мастера выразили свою радость сдержанно. Завод уже не раз обещал, но… иди знай, может быть, на этот раз и сдержит слово? Может быть, на заводе поняли наконец, что нельзя обучать современных рабочих на допотопных станках? Жизнь научила господ мастеров скепсису, но и не отучила ждать и надеяться.

Никодим Ильич с удовольствием оглядел сдобренные надеждой суровые лица мастеров и продолжал:

— Товарищи мастера, выпустившие в этом году группы, прошу подготовить подробные списки на выпускников: кто, где и как работает. Сегодня утром я был в механическом и увидел двух наших токарей-универсалов на автокарах. Оказалось, начальнику цеха нужны автокарщики, токарей у него достаточно. Считаю, мы обязаны их отозвать и направить туда, где они нужны. И второе: Борис Егорович, к вам персональная просьба. На этой неделе выберите, пожалуйста, удобное для себя время… Что? Знаю, знаю… Нине Петровне уже сняли гипс, и вскоре вы передадите ей группу. И тем не менее я прошу вас посетить ПТУ-тридцать три — это при «Светлане». Там блестяще работает лаборатория технического творчества. Представляете, товарищи, ребятишки получают задания от БРИЗа «Светланы» и успешно выполняют… Думаю, нам не вредно поучиться у них. Мысль уточнить?