Жанна Браун – Решительный сентябрь (страница 29)
Глава двенадцатая. Столкновения
Никодим Ильич сидел за письменным столом и темными от гнева глазами смотрел сквозь очки на преподавательницу химии. Она чувствовала эту неприязнь, пыталась держаться прямо и независимо, но у нее ничего не получалось: спина горбилась, а лицо нервно подергивалось.
— Уважаемая Зинаида Федоровна, — тихим голосом начал директор, — я пригласил вас в надежде, что вы перечислите мне все ненормативные слова, которые так органично входят в ваш педагогический лексикон. Мысль уточнить?
Зинаида Федоровна сгорбилась еще больше и сказала глухо:
— Извините… иногда просто не могу сдержаться. Объясняешь, объясняешь, а они сидят как бараны…
Она испуганно замолчала, поднялась и сказала с отчаянием:
— Иногда мне кажется, что они ненавидят меня, понимаете? Ненавидят, а потому и не учат уроков.
Никодим Ильич поперхнулся резкими словами. Боль в ее голосе ошеломила его. Перед ним, беспомощно опустив плечи, стояла немолодая женщина с нездоровым цветом лица и красными твердыми руками. Коричневое платье выцвело от множества стирок, трещины на красных туфлях неумело закрашены лаком. Она работала в училище первый месяц, и Никодим Ильич до сих пор видел ее только на производственных совещаниях.
— Вам трудно живется?
Слова не успели еще отзвучать, как он понял, что совершил ошибку. Учительница выпрямилась, поджала губы и сказала сухо:
— Не жалуюсь.
Никодим Ильич смутился своей оплошности и от смущения ляпнул совсем уже не к месту:
— Простите… у моей матери такие же были руки.
Зинаида Федоровна удивленно взглянула на свои руки и спрятала их за спину. В этом движении было что-то незащищенно-женское — прорвалась, видимо, именно та часть ее натуры, которую она старательно прятала.
— Мажу, мажу кремом, а все без толку, — краснея, пробормотала она. — Две племянницы со мной… сестра умерла пять лет назад, да и мама старенькая, все болеет. Некогда за собой следить. — Она спохватилась и закончила гордо: — Но к работе это не имеет отношения. Я учту ваше замечание, товарищ директор. Еще претензии будут?
Никодим Ильич встал, подошел к учительнице. Ему хотелось помочь ей, но он не знал, как и чем. Он взял ее за руку и сказал мягко:
— Ну, почему вы так настороже? Заранее уверены, что от директора нужно ждать только плохое? Так же трудно, просто невозможно жить… Скажите: у вас есть друзья?
Она взглянула на директора изумленно, и он подумал, что глаза у нее были бы красивыми, если бы она хорошо выспалась и отдохнула. Зинаида Федоровна высвободила руку и снова спрятала ее за спину.
— Не надо душеспасительных разговоров, Никодим Ильич. Я ведь тоже изучала педагогику в институте и иногда играю в эти игры с учениками. И не делайте вид, что вам интересно беседовать со мной о делах, не касающихся учебного процесса.
— Неправда! — горячо сказал Никодим Ильич. — Вот уж совершенная неправда! Умный, знающий человек… Стыдно слушать!
— Позвольте… — возмутилась Зинаида Федоровна.
— Не позволю! Вы обязаны стать для нас самым нужным человеком! Вы сами пришли к нам, так откройте же глаза и оглянитесь наконец. В училище сотни живых душ. Сотни! Их не только химии или физике надо учить, их надо научить жить. Людей из них сделать. В таком вашем внутреннем ожесточении вы в конце концов сможете научить их отличать калий от натрия. А добро от зла?
— В химической реакции?
— Да ну вас! — Это получилось так по-мальчишески, что Никодим Ильич смутился и закричал: — Упрямая женщина! Вбила себе в голову, что ученики ее ненавидят… Да они просто не понимают, за что вы на них кричите, и замыкаются. Сначала оскорбим человека, а потом требуем от него понимания и уважения.
Он снял очки и принялся протирать их, не глядя на Зинаиду Федоровну. Она хмуро молчала, поджав губы.
— Хотите, я скажу вам, отчего не получается у вас контакт с учениками?
Зинаида Федоровна не ответила. Директор надел очки и прошелся по кабинету, потирая рыжие руки и чему-то улыбаясь, точно не было между ними отчужденного молчания учительницы.
— Дело в том, дорогая Зинаида Федоровна, что в начале своей педагогической деятельности я сам обжегся на этом. И горел бы синим огнем до сих пор, если бы не мой старый учитель. Сейчас он давно уже на пенсии, о чем, кстати, я немало сожалею. Я ведь начинал свою работу преподавателем спецтехнологии. Так вот, когда я однажды бесновался и кричал, что мне надоело возиться с тупицами, он спокойненько так: «Не в этом суть, вьюноша» — это меня-то, представляете? У него своя градация человеков была: неумех — вьюношами звал, независимо от их возраста и положения; освоивших свое дело — умельцами, а высший класс — это мастер. Думаю, что по его счету я и сейчас еще до мастера не дошел…
Зинаида Федоровна недоверчиво усмехнулась. Никодим Ильич задиристо отмахнулся от ее усмешки.
— Да, да, не такой уж отец Никодим самоуверенный, как вам кажется. Так вот, уважаемая, я бесновался, а он спокойненько говорит: «Не в этом суть, вьюноша. Вам, преподавателям, кажется, что ребятишки должны знать материал так же хорошо, как и вы. А это в корне неверно». И он прав, тысячу раз прав, мой старый мастер. На этом «кажется» мы и горим. Мысль уточнить?
— Позвольте, позвольте, — запальчиво перебила его Зинаида Федоровна, — то, что вы говорите, верно в общем, а в частностях… Да вот вчера, например, в двадцать пятой группе, длинный такой, скучный…
— Семенюк?
— Кажется, он. Полчаса мямлил у доски. Я так и не сумела добиться от него вразумительного ответа. Пол-урока из-за него потеряла!
— И вы ему за это, как говорят, врезали?
Зинаида Федоровна вспыхнула, отвела глаза.
— Не сдержалась… Тема-то лежит на поверхности, и нужно быть круглым… — Она запнулась и сказала беспомощно: — Ну, что ты будешь делать?! Нервы…
Директор сел напротив учительницы, обхватил пальцами колено.
— Дорогая моя, это для вас тема лежит на поверхности, у вас за плечами химфак, а для Семенюка тайна сия велика есть. К сожалению, все остальные предметы для него такая же тайна. В школе не позаботились открыть ему эту тайну, выдали с грехом пополам свидетельство со сплошными тройками и выставили в ПТУ. А у нас с вами такого права нет. Мы с вами обязаны из сотен бестолковых Семенюков сотворить за три года толковых, грамотных рабочих. Мысль уточнить?
— Не стоит. Боюсь, что со многими придется начинать с ноля.
— Иного выхода нет. Кстати, мне пришла в голову счастливая идея: а что, если мы прикрепим вас классным руководителем именно к двадцать пятой группе? Там мастером Шалевич Виктор Львович.
— Я знаю. Его группа выгодно отличается от других. Даже не знаниями, а чем-то другим… духом, что ли?
— Ага, заметили? — обрадовался директор. — Значит, сработаетесь.
Зинаида Федоровна в сомнении покачала головой.
— Что вас смущает?
Она улыбнулась.
— Мне бы кого-нибудь попроще. Вначале я была даже уверена, что Шалевич — прикомандированный к нам из института кандидат каких-то наук, а не простой мастер производственного обучения.
Никодим Ильич рассмеялся.
— И будет, будет, дайте только срок! Должен вам сказать, что уходят в прошлое времена Петровичей и Семеновичей. Серость может воспитать только подобную же себе серость, а сегодняшнее поколение юных граждан должны воспитывать интеллигенты. Инженеры и ученые. Сначала душа, потом специализация. Мысль уточнить?
Зазвонил телефон. Зинаида Федоровна встала.
— Я вам больше не нужна? — спросила она странным голосом, точно за этим вопросом крылся другой, но задать его вслух она не решилась.
Директор повернулся к учительнице, забыв про телефон.
— Еще как нужны! По-моему, мы обо всем договорились. Я возлагаю на вас большие надежды — вы же отличный преподаватель и…
— И малоприятный человек, — перебила она, усмехнувшись, — только сделайте одолжение, не золотите пилюлю. Вам это не к лицу.
— Не буду, — серьезно пообещал он, — но если вам вдруг захочется зайти к отцу Никодиму просто так, поговорить за жизнь, — милости прошу.
Она молча кивнула и вышла.
Никодим Ильич снял трубку, но там уже раздавались сигналы отбоя. Он побарабанил пальцами по столу, припоминая порядок неотложных дел, так хорошо сложившийся в уме перед разговором с Зинаидой Федоровной, но ничего не смог вспомнить.
Встреча выбила его из рабочего состояния, все другие дела показались ему вдруг ничтожными. «Что же происходит, — думал он, — строим глобальные планы, собираемся обогреты Вселенную, а коснись отдельного человека — и не хватает тепла. Зато стружку научились снимать — получше любого столяра… Нет, прав старик, тысячу раз прав: далеко тебе еще до мастера, товарищ директор».
Он ходил по кабинету, менял местами календарь и пепельницу, крутил очки в сердитых пальцах и злился на химичку за ее отчужденность. Подумал возмущенно: «Я бы на ее месте…» Но представить себя на ее месте не смог и обрадовался, — неуютное было у нее место.
А дождь за окном все лил и лил, и ветер бил каплями в стекла, тяжелыми, как градины. Никодим Ильич взглянул в окно, не сорвало ли ветром лозунг над входом в мастерские, и увидел парнишку, бежавшего через двор. За шумом дождя он не услышал, как отворилась дверь и вошел мокрый Виктор Львович.
— Здравствуйте, Никодим Ильич. Я на секунду. Вы заявку подписали?
— A-а, Виктор! Иди-ка, взгляни: это кто там козлом через лужи скачет? Не твой ли?