Жанна Браун – Решительный сентябрь (страница 28)

Сергей обернулся и с беспокойством взглянул на Ваню.

— Ефимов? Как это не признается? Что же, по-твоему, у него уже совсем никакой совести нету?

— Ну-у, на совесть ты не очень рассчитывай. Это довольно редкая штука, особенно среди подонков. Подумай лучше: стоит ли с ним связываться? Иногда бывает себе дороже.

Рыжая кошка вынеслась из подвала отчаянным рывком, приземлилась, глянула на Сергея наглыми зелеными глазами и, пролетев через двор, скрылась в подъезде. Сергей рванулся было за нею, но остановился и требовательно спросил, глядя на Ваню через плечо:

— Скажи: а ты за правду стал бы бороться?

Вопрос был прямым и требовал прямого ответа. Ваня провел пальцем по лбу, стряхнул капли дождя.

— Видишь ли, Серега, надо еще узнать, где она, моя правда.

— А я знаю, где моя! Что же мне теперь, утереться? Наплевать и забыть, да?

Ваня почувствовал вдруг необъяснимую тревогу. Это было непривычное и странное чувство. Когда заболевали отец или мать, Ваня тревожился, но в той тревоге всегда присутствовал страх за себя: что будет с ним, если случится вдруг непоправимое? А сейчас впервые он почувствовал тревогу за другого человека не в связи с собой. Ему захотелось срочно уберечь глупыша, еще по неопытности влипнет в какую-нибудь историю… Он положил руку Сергею на плечо.

— И все-таки я советую тебе не связываться. Ну, заставишь Ефимова признаться… И что ты с его признанием будешь делать? Вывесишь на стенку для всеобщего обозрения? Еще десять, пусть даже двадцать человек узнают, что он подлец, а дальше-то что? Что в твоей жизни это изменит?

Сергей дернулся, высвобождая плечо, и глянул на Ваню исподлобья злыми глазами.

— Значит, по-твоему, черт с ней, со справедливостью?

Ваня поморщился, уже жалея, что затеял этот разговор. Парнишку не переубедить, он будет все равно переть на рожон, свято веря в торжество… Черт, а может только так и надо верить и переть? Он машинально взглянул на часы и ужаснулся. Через полчаса начнутся занятия, а надо еще успеть перекусить в чебуречной. И сегодня, как назло, практика. Лучше все-таки не опаздывать. Попасть на язык к комиссару — опасно для жизни.

— Ну-ка, Белосельский, петушком, петушком, — пробормотал Ваня и помчался к остановке трамвая.

Вагон был до отказа набит нервными людьми. Все боялись опоздать на работу и усиленно работали локтями. Водитель объявил остановку. Толпа ринулась к выходу, и Ваня с трудом удержался на ногах. На площадке возле дверей давка была особенно крутой. Ваня прижал папку подбородком к груди и ухватился обеими руками за перекладину, ругая себя в душе самыми последними словами за лень. Каждое утро в переполненном трамвае он давал себе торжественную клятву вставать отныне на час раньше и топать в училище пешком…

Кто-то большой и жаркий вдавил Ване в спину железный локоть.

— Сходишь?

— Нет, через две.

— Так что ж ты встал на дороге, как Исаакиевский собор? Пр-ро-пусти!

Ваня изогнулся дугой, спасая позвоночник, и в эту минуту увидел в окно белый зонтик, а под ним красную пушистую кофту и косу, спускавшуюся по спине… Настя!

Он прорвался к выходу неожиданно легко, ошеломив граждан напором. Двери уже закрылись. Ваня забарабанил кулаком в створки:

— Откройте!

Но граждане уже пришли в себя:

— Нахал! Спать надо меньше!

— Ни стыда, ни совести у молодых!

Ваня обернулся к кабине и встретился глазами в зеркальце с молодыми глазами водителя. Они смеялись.

— Откройте, пожалуйста, — отчаянно крикнул Ваня. — Вопрос жизни и смерти!

Двери отворились, и Ваня едва не плюхнулся в лужу на мостовой. Он хотел было крикнуть водителю: «Спасибо!», но двери уже съехались. Ваня помахал вслед трамваю и помчался через дорогу, высматривая в толпе красную кофту.

Он догнал Настю, но придержал шаг и некоторое время шел сзади, борясь с неожиданной робостью. С чего он взял, что Настя обрадуется встрече? Скорее всего она не узнает его, давно забыла их единственную встречу в приемной директора. А что, собственно, помнить: великовозрастного болвана, которого привела за ручку сдавать в ПТУ изысканная московская тетушка? Рекомендация — спасибо, не надо…

Робость, как правило, порождает сомнения, а сомнения — обиду. Ваня шел за белым зонтиком как по компасу и злился на Настю за свой идиотский рывок из трамвая, за то, что она спокойно идет по улице, помахивая потертым школьным портфельчиком, распустив бесстыдно косу, и нарочно держит зонтик повыше, позволяя встречным-поперечным нахалам любоваться собой. Неужели ей это доставляет удовольствие? Что ж, значит, он ошибся и вообразил себе Настю. «Луч света»!.. Да она ничем не отличается от той же Симочки Лежневой, собирающей коллекцию мужских признаний.

Белобрысый солдат, сияя начищенными пуговицами и новенькими значками, улыбнулся Насте и подмигнул. У Вани потемнело в глазах. Он рванулся вперед, едва не сбил с ног солдата, удивленно отскочившего в сторону, и, заглянув Насте под зонтик, мрачно сказал:

— Здравствуйте, Аленушка. Это я, ваш братец Иванушка.

— Ой, и правда вы!

Она обрадовалась встрече. Не смутилась, не покраснела, просто обрадовалась, и у Вани тут же отлегло от сердца.

— Как вы живете, Аленушка?

— Хорошо. А вы? Я думала о вас потом. Как вам в группе — плохо или не очень?

— Или…

— Нет, правда? Я даже спрашивала о вас у Славы Димитриева и Федора Кузнецова.

— Вот как? Вы, оказывается, знакомы с ними?

Настя засмеялась.

— Да нет… то есть случайно познакомились. Они провожали меня домой после занятий.

Ваня насупился. Куда ни кинь, всюду эта парочка… Даже тут успели. Настя встревожилась, тронула Ваню за руку.

— Что с вами?

— Так… Ничего.

— И неправда. Я же вижу. Не надо сердиться. В этом же нет ничего плохого, правда? Слава веселый, остроумный… с ним легко. И Федор тоже, только он серьезней Димитриева. Мне тогда было плохо, очень, очень плохо… Знаете, наша Бронислава бывает ужасно несправедливой. Налетит, накричит… и слова нарочно самые обидные выбирает, неуважительные… Ребята меня всю дорогу смешили, особенно Слава, я даже на Брониславу перестала сердиться, так смеялась.

Ваня остановился.

— Не надо о них, Аленушка. Пусть себе живут в мире благополучия веселые и остроумные. Все это время я вспоминал вас и очень хотел видеть. Можно, я подожду вас после занятий? Или… Или вас кто-нибудь уже будет ждать?

— Меня? — удивилась Настя. — Мама дома ждет.

— Вот и прекрасно. Значит, договорились?

Настя не успела ответить. Между ними бесцеремонно втиснулась остролицая девчонка с рыжими кудряшками и крашенными черной тушью ресницами. Она была запакована в прозрачный плащ с капюшоном и напоминала яркую личинку в коконе.

— Настька, приветик! Будем знакомы — Галина Захарова, — протянула Ване руку ковшиком.

Ваня церемонно наклонил голову, пожал мокрую ладонь. Вторжение Захаровой было неприятно, но ради Аленушки он готов был стерпеть кого угодно.

Галя взяла Настю и Ваню под руки и затараторила:

— А я смотрю, что за парочка, баран да ярочка?! Ой, думаю, да это же наша тихоня Настька! Умора, да и только. А вы в одной группе с Димитриевым? У Шалевича? Во, классный мужик, современный, фирма, не то что другие мастера… прямо старорежимные какие-то. По ним все плохо. Разве они поймут современную моду? Взять хотя бы нашу Брониславу… А ты почему все молчишь, Настя? Может, я вам помешала? Так и скажи…

— Ну, что ты городишь… — Настя покраснела и отвернулась.

Галя захохотала и бросила на Ваню кокетливый взгляд.

— Видали? Тихоня, тихоня, а все стоящие парни за ней ухлестывают. Умора! Ваня, а у тебя правда, говорят, отец академиком работает? Интересно, а сколько академикам платят?

Ваня высвободил руку, пропустил девушек вперед и подошел к Насте с другой стороны.

— Настенька, так я буду вас ждать. — Ему не хотелось называть ее Аленушкой при Захаровой.

— А вы куда собрались? — спросила Галя.

— В кино, — сухо сказал Ваня.

— И я с вами, — нахально заявила она, — билеты купишь?

Ваня с трудом удержался от резких слов и, состроив огорченное лицо, насмешливо сказал:

— К сожалению, мадемуазель, у меня всего два билета.

И круто свернул в кондитерскую неподалеку от училища.