Жанна Браун – Решительный сентябрь (страница 26)

Федор, укрывшись за газетой, давился смехом. Славка не выдержал и тоже засмеялся. Сегодня он был решительно не способен на обиды.

— Человек приходит домой в радостном настроении после трудового свершения и победы над героическими буднями, а на него любимая бабушка — ушат холодной воды! Нехорошо, ба, можно даже сказать, обидно. И после этого еще находятся люди, которые утверждают, что каждый человек — кузнец своего счастья!

Славка закончил монолог нотой горестного недоумения. И улыбнулся бабушке обаятельной улыбкой, против которой Марина Павловна была бессильна. Она вздохнула с облегчением. Внук был в приподнятом настроении — это исключало плохое. Она всегда умела с ходу входить в настроение своих мальчиков, но сегодня размышления о проблемах воспитания, которым она предавалась за пасьянсом, были нахально прерваны вторжением Славки, и Марина Павловна внутренне замешкалась. Она стянула колоду аптечной резинкой и сказала ворчливо:

— Вопрос счастья для меня проблематичен, а вот в том, что каждый сам кузнец своей беды, убедилась сегодня наглядно.

— Это где же? — вежливо полюбопытствовал Славка.

Он знал, что бабушка с утра должна была съездить в Парголово, навестить кого-то из однополчан. С каждым годом прикованных к постели становилось больше. Разговоры о быстро убегающем времени, сквозь которое людей настигают давние ранения, — чаще. Славка уходил от этих разговоров и удивлялся Сергею, его интересу к старикам и их давним делам. В конце концов, и война, и все их дела в прошлом, зачем же сейчас душу травить?

Марина Павловна почувствовала отстраненную вежливость в Славкином вопросе.

— Неважно где. Идемте к хлебу. Для вас он насущнее.

И пошла на кухню. Тапочки шаркали обиженно. Федор молча взглянул на Славку, бросил газету на стол и двинулся следом за Мариной Павловной.

Славка возмутился.

— Это еще ничего не доказывает, Феденька. Не торопись с оргвыводами.

Оттолкнув Федора, он первым влетел на кухню и закрутился вокруг бабушки, жадно поглядывая на латку с тушеным мясом.

— Я тебя не понимаю, ба, взяла и обиделась ни с того ни с сего. Что за дела? Хлеб — он, конечно, нужен, но…

Он открыл хлебницу, откусил от батона и продолжал с набитым ртом:

— Что произошло? Ты ездила в Парголово?

Марина Павловна взглянула на него поверх очков, поставила тарелки на стол и улыбнулась отходчиво. Славка с детства, не в пример Сергею, плохо ел. Она привыкла радоваться каждому куску, который удавалось в него впихнуть. С годами Славкин аппетит разгулялся, перешагнул норму, но привычка радоваться у Марины Павловны осталась.

— Ездила, конечно. Ты помнишь Валентина Федоровича, нашего старшину? Он приезжал к нам, я же вас знакомила.

Славка кивнул, жуя, хотя решительно ничего не помнил.

— Оказалось, ничего страшного. Осколок благополучно изъяли, и недели через две Валентин Федорович будет снова на ногах. Но дело не в нем. Я ехала к нему от Финляндского на двести шестьдесят втором автобусе. Народу в нем было не очень много, но свободным оказалось всего одно место. Пока я к нему добралась, там уже сел парнишечка, примерно вашего возраста. Хорошенький такой мальчик с чистой шеей и голубыми, незамутненными мыслью глазами. Так, значит, мы и ехали: я стояла, он сидел…

— Надо было поднять гада и выдать ему что положено, — возмущенно сказал Славка.

Марина Павловна удивленно взглянула на него поверх очков.

— К счастью, мальчик, я так и не научилась этому. Да и не в этом дело. В конце концов, мне стоять было не тяжело: в сумке яблоки, кое-какая съестная мелочь и книга. Валентин Федорович — страстный книгочей. Так вот, я стою, смотрю в окно, интересно наблюдать, как город меняет лицо с годами, каждый раз что-то новое возникает. А парнишечка мой наклонил голову и внимательно рассматривает ногти на своих руках. И понимаете, я просто физически чувствую, как ему плохо, как неловко сидеть: рядом старая женщина стоит. А встать, уступить место не может. Мама с детства не научила. Так мы и ехали сорок минут — я стояла и с удовольствием смотрела в окно, а он сидел и мучился. Вы только представьте себе: сорок минут добровольного ада! Даже страшно подумать, что человек сам превратил сорок минут своей жизни в муку. Мне было его жаль, честное слово. Уверена, что, выйдя из автобуса, он еще какое-то время будет ощущать неловкость и это отравит ему настроение.

— Точно, — сказал Славка, — а он отравит настроение другим. Ты, ба, идеалистка. У таких парнишечек чувства неловкости не возникает. Неловкость — удел мыслящих, а не обезьян.

Марина Павловна не ответила, села на стул и подперла щеку рукой. Славка понял, что бабушка не согласна с ним, но мысленно еще не оформила свое несогласие убедительными словами.

— Можешь спорить сколько угодно, только я все равно прав!

— Наверное… Но мне кажется, что ты прав по форме, а не по существу. Видишь ли, хамят чаще всего люди с комплексом неполноценности. Общественное признание, чтобы заметили, отличили от других, необходимо всем. Умом, делом этих парнишечек не научили, вот они и стараются мускулами, глоткой. Это ведь от них пошла дикая поговорка: «Боишься, — значит, уважаешь!»

Славка потянулся за салфеткой. Разговор вошел в область человеческих отношений, которые его интересовали мало. Он взглянул на часы.

— Спасибо, ба. Эта проблема, конечно, очень интересная, но… сама понимаешь, не нам ее решать.

Марина Павловна взглянула на него с удивлением. В ее глазах была ошарашенность, словно она битый час рассказывала человеку о своих бедах, а он оказался глухим.

— А кому?

Славка беспечно пожал плечами.

— Да мало ли кому… Педагогам, милиции. Это их задача в конце-то концов. Каждый должен делать свое дело, времена универсалов прошли. Федор, пора двигаться.

Федор собрал тарелки, снес в раковину.

— Не берите в голову, Марина Павловна, — сказал он, — сегодня у него одно, завтра другое… от настроения все.

Славка засмеялся.

— Ну, ты даешь! Выставил меня перед родной бабушкой флюгером и доволен. Хорошо, что она знает меня с пеленок, правда, ба?

Он призывал бабушку улыбнуться. Нельзя же буквально все принимать близко к сердцу — так недолго и свихнуться. Марина Павловна не ответила на его призыв. Она запахнула кофту и поежилась.

— Что-то прохладно у нас… А топить еще не скоро начнут. Федя, зажги, пожалуйста, духовку.

Пока они обедали, промчался короткий дождь, и на асфальте черными озерами стояли лужи, бесстрастно отражая блеклый свет фонарей. Славка перепрыгивал лужи, стараясь не замочить замшевые туфли, а Федор ступал прямо по воде, его ЧТЗ не пропускали ни холод, ни влагу. Славка был уверен, что они не сгорят и в огне.

— Хорошо, сегодня практика была, — сказал Федор, — вчера пришел — матери плохо с сердцем… пока врача, пока в аптеку, не до уроков было.

Славка встревожился.

— Почему ты не позвонил?

Федор прошел несколько шагов молча, потом сказал:

— Марину Павловну занапрасно тревожить… Врач же был. Да что толку… сердце не машина. Запчастей нет.

— Ты бы запретил матери заниматься общественными делами. Мало ей фабрики? Нельзя же на износ…

— Брось болтать. А то ты ее не знаешь.

«Это-то верно, — подумал Славка, — что мать, что сыночек — одна порода. Если уж возьмутся нести, то до конца. Жуть!»

Чтобы сократить путь, они свернули в проходной двор.

— Ты не жалеешь, что пошел в училище? — неожиданно спросил Слава. И не потому, что хотел отвлечь друга от невеселых мыслей. Федор в этом не нуждался. А потому, что давно хотел, но так до сих пор и не решался задать другу этот вопрос, на который сам не нашел еще для себя ответа.

— Порядок. А ты?

— Сам не знаю… Сложно это.

Федор остановился и резко повернулся к Славке.

— Не крути.

Слава уже пожалел о том, что начал этот разговор, и решил отшутиться. Хватит с него на сегодня серьезных тем.

— Ты как бабушка… Тоже насквозь видишь?

От Невы дул холодный ветер с мелкими каплями дождя. Слава поднял воротник плаща, сунул захолодевшие руки в карманы. Федор стоял спиной к улице, и лицо его было в тени. Но Слава видел, что Федор встревожен и ждет объяснения. Он чертыхнулся в душе: сам напросился, теперь не отвертишься. Федор не бабушка, его на юмор не возьмешь… Да, в конце то концов, с кем же тогда еще говорить, если не с Федором?

— Сложно все это, — медленно повторил Слава, собираясь с мыслями, — треп трепом, Феденька, а как подумаешь, что теперь всю жизнь обречен вставать в одно и то же время, ехать на одном и том же транспорте, в одну и ту же сторону, на один и тот же завод… тоска душит. Мама ро́дная, да от такой перспективы хочется на край света сбежать!

Он замолчал и поежился. Мысль, высказанная вслух, поразила его своей безысходностью. Федор подождал продолжения и спросил:

— Все?

— Отчего же? Могу и продолжить. Мне такая жизнь не по нутру, понимаешь? Я, конечно, сознаю ее общественную необходимость, но… это не для меня. Я не хочу превращаться в шурупчик.

— И не дай бог. Шурупчик твоей надежности угробит любой механизм.

Звук отчужденности в голосе Федора ошеломил Славку.

— Федя, я серьезно…

— Я тоже.

Такого между ними еще не было. Слава растерянно повернулся и пошел в училище, все убыстряя шаги, точно пытался убежать от сказанных уже слов и от тех, что еще предстояло сказать. Федор догнал его и пошел рядом. Как всегда. Но сейчас пролегли между ними километры непонимания. И это тоже происходило впервые. Туда, за эти километры уходил друг…