Жанна Андриевская – Сказы о жизни и быте русского народа (страница 22)

А. Корзухин «Возвращение из города», 1870.

В изголовье люльки солнышко острым ножом или топором вырезали, напротив – месяц и звездочки. А между ними цветы росли диковинные и птицы пели красивые. По правую сторону сухой бычий пузырик или куриный желудочек с зернышками внутри лентами привязывали, чтобы можно было звуком малыша плачущего привлечь, а с левой – ложечки маленькие расписные кленовые и тряпочки яркие косичкой. Дно люльки мягкой соломкой устилали или из лебяжьего пуха перинку делали. Сверху люльку пологом покрывали, вышивками обережными украшенным и кружевами нежными по краям обшитым. Полог от сглаза людского малыша защищал. А если маменька люльку летом на березку вешала, то от ветра лихого, солнца яркого слишком или мушек-букашек защищал. В красоте рос малыш, берегли его.

В избе люльку повыше поднимали, между полом и потолком качали. Там и тепла от печки больше было, и спокойнее маменьке было: не достанет никакая сила темная, что под полом водится. И опять же к потолку, к небу, к богам поближе, помощи божьей ждать можно. К люльке ремешок специальный привязывали, качать он люльку ладно помогал ногой, пока маменька или нянюшка вышивала руками или ткала. В нянюшки – пестуньи – девочку старшенькую брали – или сестрицу, или из соседей кого.

К люлечке очень бережно относились. Пустую не качали – не спать малышу после этого в ней больше. Не ломали, не жгли, не переделывали – верили, что от этого поломается, сожжется или плохо изменится жизнь ребенка. Хорошая люлька не одно поколение детей выкачивала, два века служила, такую люльку счастливой называли.

До двух лет ребеночек у груди материнской да в люльке жил, а потом на полати перекладывали или на печь, а в люлечке следующий малыш уже качался. Или на чердак ее относили, материей укрывали, чтобы часу своего дожидалась.

С люлечкой много поверий связывал русский народ. Если ребеночек капризничал перед сном часто, клали в ноги полешко березовое и приговаривали: «Спи так же крепко, как эта деревяшка». Выносили и заносили люльку из дома только головой вперед, через порог ее не передавали. Люльку умершего ребенка уносили в лес к кедру могучему или к горе высокой, и тогда душа невинная, неприкаянная могла в ней жить. Ветхую счастливую люльку вешали на древо жизни – лесную березу, делились с природой счастьем своим семейным, в люльке накопленным.

Ну а в дом приносили новую счастливую люльку и уже возле нее пели колыбельные песни.

У колыбели судьбу детям пели

Люшеньки-люли, Спи, дитя, усни До утренней зари, До свежей росы.

– пела мамочка, бабушка или нянечка, качая дитятко любимое в колыбельке, оберегая каждый его вздох и каждое движение во время сна. Богиня весны Леля стояла рядом и подсказывала сокровенные слова, но слышать их дано было только любящей женщине, для которой семья, дети – основа основ, корень всего сущего.

Сели гули на кровать, Стали гули ворковать, Стали гули ворковать, Стал наш Ваня засыпать.

Каждая мамочка, начиная песню колыбельную, знала: именно гуленьки (голуби сизые) прилетают каждую ночь по повелению Лели к растущему малышу, чтобы заботиться о нем. А утром гули улетали, забирая с собой все плохое. Вот так поспит Ванюшка ночь, а утром просыпается и здоровый, и веселый, и румяный. Волшебные были те колыбельные, чистые, искренние, мудростью расцвеченные!

Наши предки большое значение придавали как самому слову: «Слово ведуном ходит», так и органу человеческого организма, с помощью которого слова получались – языку. Отсюда и интересные обряды, особенно те, которые детей маленьких касались. Славяне считали, что только что родившийся ребенок очень слаб, потому что «связаны» его руки и ноги. Ребенок не сразу видит и слышит, потому что «закрыты» его глаза и уши, и не сразу говорит, потому что его язык «запутан». Чтобы освободить дитятко, сделать его сильным, видящим, слышащим и говорящим, в течение первых нескольких лет его «развязывали», «распутывали», «открывали». На ножки ребенка, который уже мог вставать, напутывали нитки и одним взмахом ножа перерезали. Ребеночек обязательно после этого первые шаги делал. Так же и с языком делали, только без ниток. Три раза ножом щелкали у рта ребеночка, как бы освобождая его язык.

А еще помогали матушкам возле колыбелек котик мягонький и волчок серенький.

«Придет серенький волчок и укусит за бочок!» – мягко предупреждала мамочка, ласково поглаживая бочок и ручки ребеночка, и продолжала: «К нам, волчок, не ходи, мою детку не буди». Ванюшка, засыпая, уже знал, что его во сне защитят, что ничего плохого с ним не случится и утром он проснется в своей же кроватке. И волчок-то ведь совсем нестрашный, он тоже маленький и только учится жить.

Давно уж отмечено, что очень любили мамочки котиков вспоминать в колыбельных.

Приди котик ночевать, Мою детоньку качать, Качать, прибаюкивать. Уж как я тебе, коту, За работу заплачу: Дам кусок пирога И кувшин молока.

А котик сидел рядом и слушал песенку внимательно. Уж больно обидчивые были коты в крестьянских домах. И внимание им нужно было особое, и сметанка свежая чтобы на усики попадала, и подстилочка всегда чистенькая. Но мамочка и сама все лучшее отдавала, свято веря, что так задобрит она нижний мир, из которого котик пришел.

М. Игнатьев «Нянька», 1913.

Довольный кот всегда добрым и заботливым становился: и хворь на себя возьмет, свернувшись колечком возле недужного места, и ребеночка покачает, успокоит, язычком шершавым ручку полизав.

Баю-баюшки, баю. Сидит котик на краю, Лижет мордочку свою Да тешит деточку мою. … Баю-баиньки-баю, Спать укладываю, Коту наказываю: Киса, каши свари, Киса, Ваню накорми, Киса, кашки поешь, Киса, Ванечку утешь!

А некоторые нянечки и вовсе сказывали, что коток и ребеночек говорят между собой на языке особливом, взрослым людям непонятном. Правда то или нет – никто и знает точно, ведь как только грудничок научится слова взрослые понимать, то и язык тот особливый сразу же забывает. Вот так-то.

Часто соотносили язык и волосы, говорили, что волосы до года стричь нельзя, потому что так и язык отрезать можно. Стригли только тогда, когда ребеночек уже несколько слов мог сказать. Если ребенок долго не начинал говорить, то и тут свои обряды были. Нельзя было взрослому своим языком касаться детского языка и даже в губы целовать. Считалось, что так взрослый (даже если это мать) молодость у ребенка забирает и его способность говорить. Чтобы ребенок быстрее заговорил, многие знахарки использовали заговоренную воду родниковую, прогретую в печи. Наматывали на палец мягкую тряпицу и трижды обмывали ею язык ребенка. Часто добавляли в эту воду отвары лесных трав.

Никогда русичи не путали колыбельные песни с другими, ведь у колыбельных особая мелодия была. Как время – быстротечная, как травка зеленая – всегда снова и снова вырастающая, как солнышко яркое – теплая и ласковая, как ветер – легкая и нежная, как вода – сердцу маленькому, растущему необходимая. Знали и тогда и сейчас русские люди: в колыбельной вся сила природы-матушки заключена и помогает она больше всего тому, кто зла еще не разумел никогда, только-только глаза открывает, и надобно ему в начале всего видеть цельное и непорочное, основу бытия самого. Матушка пела перед сном малышу:

…Ветра спрашивает мать: – Где изволил пропадать? Али волны ты гонял, Али звезды воевал? – Не гонял я волн морских, Звезд не трогал золотых – Я дитя уберегал, Колыбелочку качал.

(по А.Н. Майкову)

Или так иногда пели на ночь:

Бай-бай да люли! Хоть сегодня умри. Завтра мороз, снесут на погост. Мы поплачем-повоем, в могилу зароем…

И все правильно было. Ибо верили русичи, что во сне ребенок, недавно свет белый увидевший, возвращается в тот темный мир, откуда появился. Если лялечка перед сном капризничала, значит темные силы верх брали, хотели к себе снова несмышленыша вернуть. Но не нужно было с ними во вражду вступать – навредить это значило бы тельцу еще некрепкому. Притворялась маменька, желая хотя бы на время обмануть злых духов. Ждала, пока сыночек или доченька сами мощи наберутся и увидят сны белые.

Ты обманешь-проведешь – В сыру землю спать уйдешь, Баю-баю-баюшки