Жан-Луи Байи – Отрыв (страница 7)

Я вышел на пенсию и вернулся в эти края, но Гаспар не изменился. Ему оставалось отработать два года. Если его профессиональная деятельность каким-то образом эволюционировала, то в сторону еще больших поблажек: интернет поставлял готовенькие материалы, годящиеся к публикации после пары легких правок, а удаленная работа избавила его от бесконечного поиска алиби, поэтому Гаспар всей душой отдался давнему увлечению — воздухоплаванию. Он тоже писал книги, причем его «Жизнь братьев Монгольфье» пользовалась успехом. Должность заместителя генерального секретаря во Французской федерации воздухоплавания оказалась хлопотной, отчего на каникулах он бесконечно мотался по собраниям любителей со всего мира. Гаспар привозил оттуда удивительные фотографии, на которых надувные замки и гигантские Микки Маусы соперничали за господство в небе. Все эти трофеи он собрал в альбом, тираж которого продавал по праздникам. Другие сборники предназначались для жителей прочих краев: «Прованс с воздушного шара», «Бретань с воздушного шара» — регионов было полно.

Познакомившись, мы с Гаспаром наладили ленивую, но прочную связь. Вернувшись из Парижа, я вновь обрел друга — возможно, единственного, кто заслуживал это звание. Гаспар мне нравился всегда, но в тот момент он приобрел в моих глазах еще большую ценность, обогащенную воспоминаниями молодости. Со своей женой-испанкой Гаспар познакомился у фуникулера. Нареченная в честь Богоматери Скорби[4] Лола отличалась веселым нравом и прекрасно поладила с моей супругой. Мы часто ужинали вчетвером. Разговоры об овальных мячах и воздушных шарах редко приводили к спорам на серьезные политические темы, спутницы по-доброму подшучивали над нашими увлечениями. Никто не мог сравниться с Лолой Крабье в приготовлении всевозможных тапас, а Гаспар всегда подбирал к ним местное вино из категории «такого-вы-еще-не-пробовали».

Я не собирался делать исключение и держал его, как и всех остальных, в полном неведении относительно моей проблемы. Повезло, что в статье журнала «Неврология» появилась только первая буква моей фамилии: если бы кто-то из моего окружения, что маловероятно, наткнулся на этот текст, я бы все отрицал. У меня, конечно, редкое имя, но не эксклюзивное. Медицинская тайна заставила Шюпу и Суля молчать. Только жена могла выдать тайну, но она не собиралась распространяться о мужнином недуге и поклялась, что будет нема, как карп в могиле.

Я выдал себя самым банальным образом, какой только можно вообразить, и не без стыда в этом признаюсь — алкоголь, коварный алкоголь развязал мне язык, и я нарушил данное себе слово.

Однажды вечером наши жены отправились в кино, намереваясь полюбоваться голливудским актером, который наскучил их мужьям, и Гаспар твердо решил угостить меня вином из Сен-Сардо, у которого, по его словам, были все шансы показать себя и прославиться, после чего мы уже не сможем себе позволить этот нектар — в общем, дело оказалось срочным.

Он принес ящик с шестью бутылками. Мы выпили то, что в нас влезло, и решили, что поводов осушить остальное за ужинами вчетвером будет предостаточно. Навестив недавно свою семью в Испании, Долорес привезла ветчину, которую само Провидение и Божья длань сотворили в вечности, дабы воздать должное напитку из Сен-Сардо.

Как мы и ожидали, от ветчины захотелось пить. Оживленная первой бутылкой беседа превратилась за второй в пылкую, а на середине третьей Гаспар со слезами на глазах предсказывал блестящее будущее новому поколению дирижаблей. Расчувствовавшись ничуть не меньше, я предался воспоминаниям о восхитительных пасах и воспевал красоту точных голевых подач, после которых мяч пересекал все поле и оказывался в ангельских руках мастера, а мгновение спустя взмывал ввысь — по направлению к воротам. Мы строили теории: неужели совпадение, что обтекаемая форма завтрашних дирижаблей и мяча для регби — овальная?

Заметив, что Гаспар уже во второй раз за пять минут сравнивает горячий воздух воздушных шаров с инертным газом дирижаблей, я вдруг понял: мой друг расклеился; взволновавшись, Гаспар признал, что я прав, увы, он повторяется, стареет и иногда впадает в маразм. Покончив со стенаниями, он торжественно попросил меня помочь ему покончить со всем этим в день, когда я пойму, что он окончательно спятил.

Тогда, окрыленный дружбой, эмоциями и вином из Сен-Сардо, я во всем сознался и рассказал о плановом осмотре, ужасной правде и тщетных попытках обрести собственное имя.

Конечно, Гаспар не поверил. То есть, например, сегодня вечером я не помню, как меня зовут? Ну-ка, ну-ка! Даже после нескольких бокалов вина из Сен-Сардо ничего не всплывает? Вот это да!

— Возьми себя в руки, Станислас Ферма, соберись! — воскликнул он.

Я ответил:

— Естественно, ты только что назвал мое имя, оно у меня на слуху, поэтому я помню. Но назови меня через пару минут Жереми Котийон или Владимир Шу, я в ту же секунду признаюсь, что так меня зовут.

Станислас Ферма? Засомневавшись, я достал удостоверение личности из кармана.

— Ах вот что, я понял. Знаешь, Гаспар, невролог поставил на мне целую серию подобных опытов и убедился, что я не вру.

Я сходил за экземпляром «Неврологии» и показал статью Шюпу.

Моя история потрясла Гаспара. Действие нектара из Сен-Сардо словно в миг развеялось. Друг умолк и задумался.

— Ну и что? — спросил он наконец. — Тебе-то какая разница? Пока ты помнил свое имя, разве была от него польза? Звонит телефон. «Алло, это Амбруаз Матьё?» Ты знаешь, что обращаются к тебе, потому что это твой телефон. Возразишь: а бюрократическая возня? Что ж, в таких случаях, если вдруг засомневаешься, всегда можно спросить у Паскаль. Уверен, она-то помнит, как тебя зовут. Ну и самое простое решение: запиши имя на бумажке, и все.

— Но я написал его на целом ворохе бумажек! По всему дому развесил! Когда приходят гости, я все это прячу.

— Глупости. Брось. Имена нас не определяют. Это просто мишура.

Гаспар так возгордился сравнением с мишурой, которое, очевидно, нашел на дне бутылки, что возвращался к нему несколько раз, словно там крылись ответы на все вопросы и тайны мироздания.

Я не мог смириться и свести все перенесенные тревоги и потуги к незначительной мелочи. Я пытался объяснить другу свои чувства: мысль о том, что в мозгу появилась какая-то отчетливо воображаемая мной дыра, не давала покоя. Конечно, урон ограниченный, но серьезный. Провал в памяти ощущался как зацепка на спине: поначалу ее не замечаешь, но затем распускается весь свитер. Или как окурок. Точнее, как долго тлеющий окурок, по вине которого по всему региону мог заполыхать пожар. Кропотливая работа, которой я подвергал свою память, походила на крючок для вязания или стакан воды, вылитый на окурок, и казалось, еще можно было все спасти. Одновременно с этим забытое имя служило опорой и зацепке, и опасному окурку — роковой знак неизбежного хаоса. Как скоро ситуация ухудшится? Когда разгорится огонь? Ответа я не знал. Убежденность в неминуемой катастрофе росла, а неведение о том, как она наступит, превратилось в пытку — ничего общего с обыкновенными административными неприятностями, к которым недальновидные, приземленные умы пытались свести мою проблему.

— Да что ты говоришь, разве это не извечный вопрос? — поинтересовался Гаспар, словно седой мудрец. — Все сталкиваются с неизбежностью смерти, но понятия не имеют, какой путь к ней ведет. Твоя история, при всей напускной оригинальности, лишь банальный пример. Знаешь что? Тебе стоит похвалить себя и взрастить эту многозначную метафору, которая в мгновение ока напомнит: поколения философов и ясновидящих напрасно стремились познать, что там у нас творится в черепной коробке.

— Своеобразный у тебя подход к утешению, Гаспар. Я только почувствовал себя незаурядным, как ты и это хочешь отобрать. Вино еще осталось?

— Три бутылки. Открою четвертую, чтобы призвать их из кино.

— Ты не расскажешь Лоле?

— Клянусь.

— Даешь слово друга?

— Слово воздухоплавателя.

— Тогда я спокоен.

Мы успели осушить три четверти четвертой бутылки, как вдруг Гаспар подпрыгнул, словно его осенило:

— Амбруаз, я тоже должен кое в чем тебе признаться, как друг. Имена, фамилии… — завел Гаспар. — С тех пор, как меня зовут Крабье, я им не доверяю. Имена собственные — это какая-то компанейская ложь, одно другого стоит. Предупреждаю: я буду говорить о себе. Оставим в стороне, что «Гаспар Крабье» звучит несколько неблагодарно и шероховато. Любитель регби вроде тебя прекрасно осведомлен, что в иных регионах мое имя прорычат на манер барабанной дроби. Минут пять это забавляет, после — утомляет. У моих родителей явно не было слуха. Но вот Крабье… В детстве над моей фамилией насмехались. Одноклассники подражали походке краба, поравнявшись со мной. Иногда эти мелкие дуралеи складывали пальцы клешней и даже пускали ее в ход.

— Полагаю, чтобы покуситься на твою чувствительную личность?

— А ты не полагай. Либо они обращались ко мне как к любителю морепродуктов и желали удачной рыбалки. «Пора, Крабье, — кричали они, — прилив начался».

— Обыкновенное ребячество! Они же тебя не били?

— Скажем, пережить такое можно. Я ушел в себя — наверное, в свой панцирь. Однако самое чудовищное, что фамилия наводила на ложный след, о чем я понял гораздо позже. Долгие годы, как и мои дебилы-одноклассники, я соотносил свою фамилию с морской стихией. Иными словами, воображал, что среди моих предков есть ловцы крабов или кто-то в этом роде. Не так-то плохо. Даже если там затесался торговец рыбой. Фамилия была приправлена солью, йодом и волнами. В ней читались гранитный грот, где можно укрыться, и скала, на которой загорают люди. Она носила резиновые сапоги и свитер цвета ржавчины. Весь этот фольклор мне не очень нравился, но к нему легко привыкаешь. Только поступив на филологический факультет, я понял, что все эти годы жил во лжи…