Жан-Луи Байи – Отрыв (страница 6)

Тогда отец отправился в палату к жене, чтобы познакомиться со мной. Согласно семейному преданию, он взглянул на сына и спросил у новоявленной матери, не считает ли она, что этот сверток похож на Амбруаза.

Снова и снова я рассказывал эту историю своей кобыле, надеясь, что логика заключит пакт с памятью и облегчит мои страдания.

Однако такой подход — обыкновенное мнемотехническое упражнение. В рамках привычной деятельности оно многократно доказало свою эффективность, но ничто не гарантировало результата теперь: кляча выслушала историю раз двадцать, но узде по-прежнему противилась. Конечно, мне не стоило ограничиваться лишь именем, а по части фамилии семейное предание оказалось вовсе бесполезным.

Бесконечные прогулки по кругу, к которым прибегают наездники, чтобы скакун привык к человеку, седлу и весу, я заменил повтором имени, словно речь шла о наборе слогов, лишенном смысла, истории, значимости — в общем, меня. Чтение мантры прерывалось, только когда сбивалось дыхание: тьё-амб-руаз-ма-тьё-амб-руаз-ма-тьё-амб-руаз-ма-тьё-амб-руаз-ма-тьё-амб. Руаз-ма-тьё-амб-руаз-ма-тьё-амб-руаз-ма — и так далее.

Непривычное бормотание насторожило жену, она приоткрыла дверь в мой кабинет и, пожалуй, стала свидетельницей внезапного обращения в неизвестную разновидность буддизма с самой нарциссической мантрой в моем исполнении.

— Дорогой, у тебя все хорошо?

— Да-да, Паскаль, не волнуйся, все нормально. Я работаю. Тьё-амб-руаз-ма-тьё-амб-руаз-ма-тьё-амб.

Под конец дня слоги, конечно, лишились смысла и запомнились, только не в качестве имени, а как результат деятельности, которой я предавался, перебирая эти бесконечные четки. Я уснул, надеясь на утро, которое вечера мудренее, и оставил память работать в свое отсутствие. Проснувшись, я понял, что потерпел поражение: чертова кобыла неслась галопом по зеленым лугам мимо знакомых лиц и воспоминаний, но посреди прерий зияла яма, и она упорно, из вредности даже не собиралась преодолевать это препятствие.

Конечно, я был разбит выходками памяти, но не сломлен. Если не отклоняться от темы, здравая практика дрессировки требует, чтобы за кнутом следовал пряник. Поэтому я слащаво призывал сбежавшую лошадку, шептал ей на ухо, как в голливудских фильмах, комплименты и долго гладил гриву. Эта часть тренировки сводилась к легким заданиям, этаким лакомствам, к которым она привыкла, и за успешное выполнение ей полагались незаслуженные восхваления. Память, дорогая моя, ну-ка перечисли всех королей Франции, начиная с Гуго Капета. Милая моя, какой французский департамент обозначен номером сорок восемь? Сладкая моя, прочти басню «Бык и лягушка». Память, о, память моя, напой припев из «Медитации Таис». А имена четырех сестер Поляковых припоминаешь, хорошая моя? Вдруг, без объявления войны: кстати, дорогая моя память, а как меня зовут? Ладно, ничего страшного, я утомил тебя всеми этими вопросами. Уверен, ты вспомнишь.

В своем лицемерии я дошел до того, что обращался к ней «Сестра, ты помнишь те года былые?»[3]. Остаток дня я довольствовался долгим рассматриванием записок с именем, развешанных по всему дому, в надежде заставить эту заразу впитать образ того, что она отвергает, словно неприжившийся орган, хотя раньше сливалась с ним воедино.

Вот все, что касается первых двух пунктов моей стратегии: привычка и тренировка.

Остается награда. Если упражнение выполнено, полагается тематический приз. Представим следующее: не требуя от памяти, чтобы она выдала и имя, и фамилию разом, я напоминаю ей о них по отдельности. Например:

— Моя фамилия похожа на имя одного из евангелистов. Ты ведь знаешь, как их зовут?

— Иоанн, Лука, Марк и Матфей.

— Отлично, для тебя это детская забава — тебе они давно известны. Задержись на последнем. Какие животные ассоциируются с этими канонистами?

— Иоанн — орел, Марк — лев, Лука — бык и Матфей — человек.

— Прекрасно. Теперь скажи: я лев?

— Нет, ты храбр и красив, но ты не лев.

— Я орел?

— Я бы сказала «да», принимая во внимание твой высокий интеллект, но нет, в буквальном смысле ты не птица.

— Тогда, может, я бык?

— Возможно, ты перенял его упорство, что позволило тебе проделать восхитительный жизненный путь, но нельзя сказать, что ты бык.

— Тогда я, наверное, человек, раз уж это единственное существо, которое мы еще не упоминали?

— Да, великодушный хозяин, ты точно человек.

— То есть ты допускаешь, что моя фамилия может походить на имя евангелиста?

— Ты, конечно, намекаешь на Матфея. Я должна признаться, что только метод исключения наводит меня на этот ответ, но я не могу установить никакой связи между его именем и твоей личностью.

— Уже что-то, дорогая память, лучше, чем ни чего. Ты заслуживаешь награды. Чем тебя порадовать?

— Я бы с удовольствием прочла стихотворение.

Тогда я цитирую старый добрый «Сплин», напеваю строки из Верлена, зову на помощь Аполлинера, воскрешаю забытое барокко, подражаю Жерару Филипу, читая стансы из «Сида». Так как моя память никогда на дух не переносила математику, я не рискую назвать первые пятьдесят цифр после запятой числа пи.

Нужно признаться, на всех этапах этой методики память отличалась примерным послушанием. Кнут, к которому я прибегал редко, не приводил ее в трепет. Она играючи расправлялась с самыми сложными задачками, а рутина ничуть не утомляла ее — я уставал быстрее. Годы тренировок, предшествовавшие моей оказии, сыграли ей только на руку: похоже, они выстроили между нами прочные связи. Седло нисколько не тяготило ее, и я никогда не видел ее шерсть такой блестящей, а гриву — ухоженной.

Увы, удачная метафора Шюпу не утратила актуальности: моя прекрасная лошадка преодолевала самые опасные преграды без колебаний и даже с напускной задорностью. В этом смысле ее можно было сравнить с Пегасом. Однако один-единственный жалкий барьер оказался неприступным и покрытым шипами. Подбежав к нему, она вставала на дыбы и отчаянно ржала. Ни ее, ни меня нельзя было упрекнуть в малодушии. Так сложилось. Пока придется смириться.

Супруга

Моя жена что-то задумала. Ничего не объяснив, она попыталась сделать мне сюрприз и однажды вечером спросила:

— Может, ляжем пораньше? На тебя столько свалилось, надо расслабиться.

Я понял, к чему она ведет, и послушался.

Чуть позже:

— Поцелуй меня, Амбруаз Матьё.

Затем:

— Ласкай меня, как ты умеешь, Амбруаз Матьё.

— Да, Амбруаз Матьё, продолжай, съешь меня.

— Меняемся местами, Амбруаз Матьё?

— Да, Амбруаз Матьё! Да, Матьё! Да, Амбруаз Матьё!

— Погоди, закину ногу тебе на плечо. О да, Амбруаз Матьё, вот так.

— Сильнее, Амбруаз Матьё! Полегче, Амбруаз Матьё!

— Я оседлала Амбруаза Матьё. Амбруазу Матьё нравится?

— Нет, Амбруаз, не так! О да, да, Амбруаз Матьё!

Должен признаться, она вела себя странно: в такие моменты, как правило, супруга не отличалась болтливостью и заботилась скорее о собственном удовольствии. Еще более причудливо, чем на бумаге, звучала череда амбруазов матьё, которая в действительности впечатляла чуть меньше и прерывалась паузами и вздохами, не считая моментов, когда у человеческого рта были занятия поважнее артикуляции. Я предоставил жене полную свободу действий, решив, что идея связать забытые слова с моментами экстаза и любимым голосом довольно удачная. Я даже подумал, что затея может увенчаться успехом.

Вот только когда супруга достигла пика, я понял, что мы на грани провала. Вместо привычного стона она вдруг издала оглушительный и по-настоящему душераздирающий вопль:

— Амбруаз Матьё! Амбруаз Матьё!

И имя — то самое имя, ради воспоминаний о котором она шла на такие ухищрения, — испугалось и сбежало.

Что ж, эта неудача хотя бы сопровождалась приятными обстоятельствами, и я предложил супруге смело вовлекать меня в самые инновационные проекты в дальнейшем.

Гаспар

О своей проблеме я не рассказывал никому, кроме Гаспара.

Гаспар Крабье работал в той же газете на юго-западе Франции, что и я, пока успешная карьера не завела меня в Париж. Славный малый, сумевший организовать свой быт таким образом, чтобы там оставалось достаточно места для этой неприятной помехи, что мы зовем работой. Он появлялся в редакции редко, но непременно угощал всех кофе, сигаретами и оставлял неизгладимое впечатление благодаря хорошему настроению, болтливости и громоподобному голосу — каждый видел или хотя бы слышал Гаспара несколько минут в день. Так он поддерживал мнимое присутствие долгие годы и среди ближайших коллег, и в кругах начальства. Убедившись, что все его заметили на рабочем месте, Гаспар уходил — по его словам, делать репортаж. В его обязанности входило брать интервью и нарезать полученные ответы таким образом, чтобы они заполняли отведенную ему колонку. Он взял за железное правило печатать фотографии опрошенных: столетняя старушка, возможно, впервые увидит свой портрет в местной газете. Кого интересует, наболтала она там что-то или мне послышалось? С таким слабым зрением ей даже не под силу прочесть статью. То, что рассказывают советник кантона, президент комитета планирования празднований или рыбак с крупным уловом, я не стану менять, пока это не противоречит железному правилу. Главное, не упустить снимок с сомом в объятиях счастливого рыбака, пожилого мужчины, разрезающего ленточку на финише, или мэра, позирующего у дощечки с названием новой улицы. Так мы налаживаем связи между элитами и местной прессой, не путаясь с желтыми страницами из деревенского кафе.