Жан-Луи Байи – Отрыв (страница 12)

— К несчастью, — добавил он, — зачастую подобные палеты притягивают туристов, сюда могут поместиться до восьми человек. Как правило, они не знают имени ни первого воздухоплавателя, ни остальных и не смеют кричать. Но нам ни к чему сдерживаться. За великого, несравненного Жан-Франсуа… Пилатра де Розье!

Я прокричал имя вместе с ним облакам и ангелам.

— Ты прав, легчает мгновенно. А что насчет самого имени? Ты докопался до его магической тайны?

— Могу лишь объяснить, какие эмоции оно вызывает у меня. Для начала, «Пилатр» — странное слово, не правда ли? Не самое приветливое. Сложно не расслышать в нем «Пилат», а этого человека вся христианская цивилизация не торопится восхвалять. Его имя связано с трусостью и неприкрытой безответственностью, верно? Также в «Пилатр» можно уловить «пилястр», но это, наверное, больше из области этимологии. Мне совсем не нравится слово «пилястр»: оно напоминает о высокомерной архитектуре и добела напудренных маркизах, не думаешь? Кроме того, эти странные три буквы «атр» ассоциируются у меня с не самыми приятными словами: «педиатр», «психиатр», «физиатр» или вообще какой-нибудь «гастролатр»… Однако, подолгу размышляя над этой фамилией, я нашел в ней и кое-что положительное: Пилатр, словно древний астролатр, не сдается и следует своей страсти к небесным светилам. Кроме того, пилястры походят на столбы, непоколебимые колонны, на которые можно опереться смело, без всяких опасений. Их можно не избегать, как ты поступаешь с бортом гондолы.

— Я и вправду держусь от него подальше. Пейзаж отсюда виден прекрасно, ни к чему рисковать жизнью.

— Наконец, самое главное — «театр». Очаг горячего воздуха, вдохнувшего жизнь в неподвижную материю. В самом сердце фамилии Пилатр де Розье есть этот «театр», в котором горит пламя первопроходцев, перешедшее в современные горелки в центре нашей гондолы. Признай, ну удивительно же!

Я признал. Я даже подумал: самый подходящий момент поднять бокал и прокричать:

— За театр Пилатра!

— Ведь ты заметил, что на этом фамилия не заканчивается. Там есть сюрприз — Розье… После решительного взлета первого слова, терпкого, сложного, богатого, многогранного, но в конце концов неудобного, театр покрывается цветами и наполняется ароматом из детства благодаря протяжной «з»! Разве ты не понимаешь: все то, что мы переживаем сегодня утром, вписывается в эту фамилию? Буквально только что: мучительные маневры, осторожно расстеленная ткань, по всем правилам распластанная по мокрой от росы траве под небом, еще затянутым ночными тучами. Зажигается огонь, вдыхается жизнь, как вдруг — сюрприз. С высоты полета поля, города и заводы внизу превращаются в яркое цветочное поле, а мы, словно дети, аплодируем спектаклю!

Он снова разлил шампанское по бокалам, и мы проорали очередной тост.

— Ну и как товарищу Пилатра тягаться с подобным? — продолжил мой пилот. — Франсуа Лоран д’Арланд. Ужасно. Жалко. Ни один десятилетний мальчишка не захочет воплотить свою мечту, опираясь на эти слоги! В имени Франсуа Лоран д’Арланд нет ничего от воздушного шара. Рантье, богатенький отпрыск угасшего сословия. Эта фамилия буквально прибивает к земле — ноги вязнут в глине его предков.

Я заметил, что Гаспар уже давно не притрагивался к горелке. Он показал на кривую высотомера:

— Это потому, что мы снижаемся, мой дорогой.

Мы и вправду теряли высоту. Мой товарищ довольствовался тем, что время от времени подкармливал шар горячим воздухом и поддерживал судно на желаемом уровне. Пока мы приземлялись, он довел до конца свою теорию об именах собственных.

— А тебя не удивляет невероятная несправедливость, о которой я только что рассуждал? Разве один из воздухоплавателей был отважнее второго? Неужели первый заслуживает больше места в истории? Нет. Между ними лишь одна разница — фамилия, которую они не выбирали и носили как неотъемлемую часть судьбы. — Тут Гаспар перешел в атаку: — Вот как с тобой. Возьмем твою фамилию: при всем уважении, она довольно прискорбна. Самая банальная в адресной книге. Такую не запомнишь при всем желании — настолько она обыкновенна. Но вот имя, о! Это другое дело!

«Продолжай, старик, я понятия не имею, о чем ты говоришь», — подумал я.

— Во всей Франции не наберется и пяти тысяч человек с таким именем. Врачи узнают в нем одного из самых великих хирургов нашей страны. Филологи — амброзию, напиток бессмертия, который счастливые боги распивают высоко-высоко над простыми смертными. Вот что тебя определяет, друг мой, воплощает твою суть и мучает: я вижу, как ты разрываешься между невыразимой банальностью и мифологической диковинкой. С этим нужно как-то ужиться, дружище. (Ни фамилия, ни имя, которые он мне присвоил, ни о чем мне не говорили, но, наверное, он был прав.) Ты тут ни при чем. Теперь, когда ты вновь обрел сбежавшее имя, ты полностью стал собой, вернулся к себе, так сказать… Так, сейчас я рекомендую сесть на дно гондолы и крепко держаться: мы приземляемся.

Даже не оценив расстояние, отделявшее нас от земли, я, разумеется, послушался. Присаживаясь, я снова почувствовал хруст в пояснице — старый добрый прострел.

Вдруг — шорох, скрежет, резкие толчки, мрачный треск плетеной корзины, снова толчки. Качающаяся гондола вот-вот перевернется и пойдет ко дну.

Тишина.

— Что ж, с мягкой посадкой, — прокомментировал Гаспар с иронией. — Иногда может здорово трясти, но ты все правильно сделал!

Жозеф Шапон с сыном уже нас ждали. Вместе с Гаспаром они приступили к сборам. Я присел, прислонившись к стволу дерева, и наслаждался твердой землей, прислушиваясь к малейшему ощущению в пояснице. Шапон поинтересовался, понравилось ли мне, и я ответил ему с желанным энтузиазмом.

Все это тянулось долго.

Наконец они погрузили весь инвентарь на стоявший неподалеку джип Шапона, и мы вернулись на полянку, с которой взлетали. Гаспар справедливо заметил, что теперь эта местность ничуть не походила на то, чем мы любовались сверху. Теперь все его фразы начинались с «ну ты видел».

Он прикоснулся сначала к земле, затем — к голове. Его речь оказалась такой же плоской, как географическая карта, на которую он ссылался в разглагольствованиях.

— Что, с лирикой покончено, Гаспар? Там, наверху, в гондоле ты болтал без умолку, словно внутри разгорелось какое-то пламя.

Он извинился.

— Понимаешь, воздушный шар — это моя жизнь. Только там я могу дышать.

— Охотно верю. Тем не менее твои долгие бредни о фамилии Пилатра совсем на тебя не похожи. Если бы ты был поэтом, я бы давно уже это знал.

— Ах, это… Тут другое. Представь себе, каждый раз, комментируя полет клиентам или друзьям, я не мог вспомнить его имя. Оно словно упрямилось, понимаешь. Тогда я прибегнул ко всем мыслимым мнемотехникам: «пилястр», «театр». Они превратились в то, что ты уже слышал: я заметил — людям нравится, и слегка приукрасил. Теперь само собой выходит.

— Все же, Гаспар, забыть имя человека, которому ты обязан смыслом жизни…

Он не ответил, но я был прав: бедняга Гаспар постарел.

Мы вернулись ближе к вечеру. Жена спросила:

— Ну что? Ничего не сломал?

Я показал на простреленную спину и сказал:

— Сломал. Себя.

Решение

Врачи ведь ясно выразились? Я не мог забыть собственное имя. Частичная амнезия существует, но не такого толка. О таких случаях ничего не написано в книгах, справочниках, от него не купишь средства в магазине или аптеке. Получается, если дело не в памяти, то это имя меня забыло.

Жестоко. Насколько мне известно, я не сделал ничего плохого, чтобы оно вычеркнуло меня отовсюду. Я не обесчестил его. Конечно, и не прославил тоже. Я не изобрел (как другой знаменитый Амбруаз) новый способ накладывать швы на раны и не избавил операционные, где проводили ампутации, от раскаленного железа с запахом прижигаемой плоти (эти слова я пишу, положив рядом удостоверение личности: Амбруаз не вернулся ко мне чудесным образом). Однако что это за имена, которые позволяют себе унижать — простите, отвергать — своих носителей? Да и в какой момент мы вообще выбираем имя?

Хорошенькое поведение, достойное нынешних времен! Вам все должны, так? Думаете только о себе! О своих капризах! Вот какие нынче имена.

— Почему ты ушло?

— Не знаю. Больше не хочется. Думаю, я достойно лучшего, чем журналист на пенсии. Дождусь подходящей возможности.

А как же скромность? Обычное, но надежное удовлетворение, когда занимаешься своим делом, причем хорошо, когда довольствуешься судьбой, хотя имя не появится нигде, кроме как в регистрации актов гражданского состояния или (папа!) в криминальной хронике? Вот они — риски имен собственных. Всех нарекают, редких избирают. В криминальную хронику угодить легче, чем в Пантеон. Именам собственным это известно с самого начала.

(Так я пытался рассуждать, стараясь возненавидеть имя, к которому привык за свою жизнь, и полагая, что от этого разрыв будет менее болезненным.)

Больше всего меня печалило не то, что оно потерялось или, если хотите, сбежало, а то, что я понятия не имел об утраченном. Меня приговорили не знать: а вдруг мое имя, как фамилия великого воздухоплавателя, способно вдохновить ребенка и на нем можно, подобно Гаспару, построить целую судьбу? Я не ведал о его кричащей банальности, которая была еще обыденнее, чем неизвестный журналист, доживающий свои дни. Положив перед собой удостоверение личности, я отчаянно пытался найти ответ. Я пялился на написанную фамилию и не узнавал в ней ничего от моей личности — ничто в отмерших слогах не напоминало о моей жизни, характере, сути.