Жан-Луи Байи – Отрыв (страница 13)
Имя, раз уж ты упрямишься, знай: тебя не будет на моем надгробном камне. Впишу это в завещание. Ничего — лишь две даты. Любопытный человек произведет нехитрые вычисления и узнает, в каком возрасте умер безымянный мужчина. Имя, тебя могли бы высечь в мраморе, это был твой последний шанс выжить, но теперь ты заслуживаешь лишь забвения. Само виновато.
Ономастические бредни Гаспара на воздушном шаре, пожалуй, сыграли свою роль: я принял решение. Я отказываюсь искать имя — окончательно, твердо и категорически, — если получится, то вплоть до ощущения, что у меня никогда его и не было. Гаспар не ошибается, когда утверждает, что в имени заключается наша суть. Чаще всего пленник стремится сбежать из тюрьмы, но чтобы тюрьма сама вдруг решила исчезнуть — это редкость. Такой случай нельзя упустить.
Имя сбежало? Я перестану за ним гоняться. Оно не хочет, не стану же я его насиловать.
Я обыскал весь дом в поисках последних записок с именем, которые я всюду сеял, заставляя память работать. Я желаю, чтобы от имени не осталось ни следа: ни в комнатах, ни в кабинете, ни в выдвижном ящике стола — нигде, даже в голове. Никаких воспоминаний о предпринятых попытках, никаких заметок, способных воззвать к моему имени. Призвать меня к моему имени.
Я обошел весь дом, порыскал в ящиках и вырвал с корнем каждое воспоминание о бреде. Это было непросто: на развешанных повсюду листочках могли оказаться и другие имена, например записанные во время телефонного разговора. Поэтому все это время я ходил с удостоверением личности или визиткой в руке и сверялся, чтобы не получилось путаницы. Покончив с этим, я сжег свою последнюю визитку в пепельнице. Момент вышел торжественным: с великим удовлетворением я наблюдал, как моя персона обращается в пепел.
Затем я сжег удостоверение личности. С ним было сложнее: пластик плавился, но мне нравилось смотреть, как он корчится от боли. Я вдыхал вредные пары горения, словно благовония.
Справку о составе семьи я вверил Паскаль:
— Не выбрасывай, мало ли что. Но спрячь. Спрячь хорошенько.
Я снял свое имя с дверного звонка. Пришлось долго скоблить старую этикетку в синей рамочке, десятилетиями красовавшуюся на обложке карманной энциклопедии «Ларусс». Родители подарили ее, когда мне исполнилось восемь, и я хранил томик из сыновьей привязанности и детской нежности. Я действовал методично, чтобы ничто не могло избежать забвения, которое теперь ходило в фаворитах. Борьба оказалась безумием: в неравном бою устаешь быстро. Поэтому я прибег к полной зачистке, чтобы даже у забвения не оставалось ни единого шанса. Выжженная земля, мучительная победа — но победа. Она горька, а все же враг бесится.
Я понятия не имею, кто написал мои книги, которые, как мне известно, стоят дома на полке. Я смутно припоминаю, где они находятся, но, возможно, меня зовут Макиавелли, Маншетт или Мэтью.
Супруга поможет мне с бюрократической волокитой, если потребуется. Она-то помнит. А еще знает, где спрятана справка о составе семьи.
Теперь я человек без имени. Крайняя и окончательная ампутация. Лазерная эпиляция фамилии.
Иногда возникают забавные недоразумения. На прошлой неделе, например, я ответил на письмо, которое, очевидно, адресовалось не мне: имя на конверте ни о чем не говорило, ну и что? Я не против побыть кем-то еще. Послание от пожилой дамы с приблизительными представлениями об орфографии повествовало о каникулах и варикозе. Я ответил дружеским ярким письмом, которое ей наверняка польстило, завершил пылким «целую» и подписался адресатом — надеюсь, конфуза не было.
Последствия моего решения наступили незамедлительно: меня охватило чувство невероятной легкости. Все остатки тщеславия испарились навсегда. Фьють — и никакой тревоги по поводу юридического или бюрократического существования. Фьють — и никакой тошноты, одолевавшей меня в последние месяцы.
С врачами тоже покончено. Будь что будет, смерть так смерть. Не случайно, что все мои приключения начались именно с них: место забвения уже заключало в себе и сам кризис, и его решение — удивительно, как я не заметил этого раньше. Прощайте, белые халаты. Приберегите для других аппаратуру, смирительные рубашки и химикаты, которыми вы мечтали меня накачать.
Любопытнее всего то, что пользу от моего решения замечают окружающие. Я даже выгляжу иначе. Друзья в замешательстве смотрят на меня и не узнают. Говорят, я помолодел. Гаспар предположил, что я сделал подтяжку лица: мне казалось, после стольких лет он лучшего мнения обо мне.
Супруга заявила с откровенной простотой, которая появляется лишь после десятилетий любви:
— Хватит глупо улыбаться. — А затем пробормотала под нос: — До чего ж действует на нервы.
Я прихожу в ужас, размышляя об усилиях, которые мне пришлось приложить впустую в надежде запомнить собственное имя, — стоит ли говорить, с какой радостью я избавился от этого бремени. Я сбросил балласт и теперь смотрел на свою жизнь, личность и судьбу сверху — из новенького воздушного шара.
Именно с воздушного шара. Момент, когда обрываются тросы, а он только того и ждал — я только и ждал, когда оторвусь от земли. Шар без труда поднимается все выше и выше, и вдруг нам является мир, который никуда не девался: все это время мы суетились, не имея ни малейшего представления о нем, словно увязли в трясине.
Восхитительное мгновение отрыва! Ради него одного стоит пускаться в любую авантюру, отбросив все опасения. Мне никогда не удастся должным образом отблагодарить Гаспара за то, что он открыл мне глаза. Даже птицам, тратящим уйму сил на взлет, незнакомо это ощущение. Заполненный достаточным количеством горячего воздуха, воздушный шар предоставляет полную свободу внутренней энергии, позволяет вырваться на волю и радоваться, что оковы сброшены. Воздух внутри меня согревался долго, все эти месяцы разочарования и пустых потуг, пока я бессмысленно цеплялся за то, что казалось важным, — за имя, какой-то дар извне, которому я, как дурак, подчинился. Я стал его рабом. Неудачные попытки и вернувшееся забвение, приведшее меня в отчаяние, превратились в обжигающий воздух, которым воздухоплаватель раздувает размякшую оболочку, а затем тросы лопнули — и родилось решение бросить борьбу. Путь к освобождению.
Если однажды мне придется написать об этом повесть, то я знаю, как назову ее: «Забвение месье Н.», только вместо инициала поставлю то, что некогда было моими именем и фамилией. Заголовок получится двусмысленный: в зависимости от того, кто субъект, а кто объект действия, жертвой забвения покажется и сам месье Н., и то, что он позабыл, — имя, которое я, сам того не подозревая, прибил гвоздями к полу и о котором потерял малейшее представление.
Заголовок вроде «Забвение месье Н.» вряд ли запомнится рядовому читателю — тем лучше.
Также повесть можно назвать «Отрыв», поскольку все в ней будет вести к кульминации, когда воздушный шар, полный радости и свободы, отрывается от земли. Этот заголовок более элегантный, достойный требовательных издательств, и запомнить его тоже трудно. Прекрасно.
Я твердо решил никогда не писать эту книгу. Во-первых, я больше не сочиню ни строчки: писательский демон тоже покинул меня, как и все прочие пустяки, в тот момент, когда я оставил борьбу. Во-вторых, кто вообще выдумывает повести на такие незначительные сюжеты? Его придется раздувать, а это значит, что в какой-то момент он непременно сдуется: слышите этот мерзкий свист, издаваемый с помощью воздуха и слюны, струящихся из хвостика воздушного шарика, зажатого между указательным и большим пальцами? Если я все же возьмусь за эту книгу по причинам, которые покажутся мне весомыми, будет крайне утомительно переписывать раз за разом напрочь забытое имя. Я рискую попрощаться с обретенной свободой: поведать мою историю значит автоматически разрушить весь смысл и счастливый финал, обратившие мое банальное существование в судьбу, и тогда у меня не получится рассказать ничего стоящего.
Согласно обычаю, я покрасил свое воздушное судно в цвета тулузской команды по регби — красный и черный. Там, внизу, никто не ошибется: в этом шаре лечу я — и никто другой. Я и есть воздушный шар.
Передо мной открыт весь мир, люди похожи на муравьев. Я живу в Бробдингнаге, а вы — в Лилипутии.
Следовать ли моему примеру? Это зависит от вас или от резонного нарушения в работе нейронов — если вам повезет так же, как и мне. Не знаю, пришел бы я к этому решению без странного заболевания. Возможно ли это вообще? Однако, если вы почувствуете, что способны на подобное, поверьте: избавьтесь от него. Остальное приложится.
(Воздушный шар, мяч для регби, вы, я — и столько всего еще!)
Оставьте дом, посудины и судна! Бросьте! Вы даже не разглядите на земле всех этих помешанных, оказавшись наверху. Поднимите голову и обратитесь к небу, облакам и ветру!
Живите взлетом.
Выходные данные
Издатель
Генеральный директор
Ответственный редактор
Литературный редактор
Художественный редактор
Дизайнер
Корректор
Верстка
Подписано в печать 05.02.2026.
Формат издания 84×108 1/32. Печать офсетная.
Тираж 2000 экз. Заказ № 00688/26.