Жан-Луи Байи – Отрыв (страница 11)

— Значит, тебе надо найти увлечение.

Она была права. После того, как имя сбежало во второй раз, я слонялся без дела. Раньше я день и ночь боролся, чтобы отвоевать его, и чувствовал себя лучше. Теперь, когда сопротивление сошло на нет, я довольствовался парой механических упражнений для памяти и предавался, можно сказать, праздности.

Надо позвонить Гаспару. Он говорил, что придумал для меня какое-то занятие. Что бы то ни было (хотя я примерно догадываюсь о природе этого дела), оно точно пойдет мне на пользу.

В той ватной вселенной, куда, как мне кажется, я погрузился с головой, я все-таки заметил небольшое, но ощутимое улучшение: странная тошнота, не покидавшая меня всю ремиссию, полностью прошла.

Корзина

— Знаешь, что мне напоминает эта гондола? — спросил я Гаспара. — Глупо, но это первое, о чем я подумал, когда пришел сюда. Увидел корзину, в которую мы вот-вот залезем, и решил, что она походит на ту, в которую когда-то скатывались головы с гильотины.

— Ты просто рано встал сегодня утром. Это с непривычки.

— Не так уж и рано. В половине четвертого — бывает и хуже.

В моем случае рассуждения о пробуждении — это ложь, поскольку для того, чтобы проснуться, надо как минимум поспать. Отныне, когда я ложился в постель, ночи полнились кошмарами наяву. Ткань на воздушном шаре, в котором я опрометчиво решился взлететь, рвалась в небе, плохо отрегулированная горелка превращалась в обезумевший факел, кружащий все ниже и ниже над землей. Я неосторожно склонялся над краем корзины, Гаспар в шутку подталкивал меня, а я, спятив от головокружения, бросался в пропасть, словно живой балласт, мечтая положить конец мукам. Даже если полет проходил нормально, либо мы натыкались на какое-нибудь дерево и ветви раздирали и транспорт, и путешественников, либо гондола смещалась из-за жесткой посадки, а бессильные спасатели находили груду обломков и изувеченные трупы двух воздухоплавателей, над которыми уже реяли прожорливые мухи. Мои две главные и, возможно, единственные фобии — головокружение и насекомые — сошлись в этом кошмаре, и я оказался в плену какого-то болезненного очарования.

Ровно в четыре утра в дверь позвонил Гаспар, говорливый, рассудительный, щеголеватый, одним словом — счастливый. Давненько я его таким не видел.

За полуторачасовую поездку на машине я успел дойти до крайнего раздражения. Гаспар разглагольствовал, заранее и в деталях описывал, что за чудеса нас ждут, и мои опасения росли пропорционально его энтузиазму. Каждую реплику он начинал с «вотувидишь», и я подумал: достаточно было расписать нашу задумку здесь, на земле, прямо у меня в гостиной. Я бы все «увидел», не выходя из дома. Еще не рассвело, когда мы добрались до места казни. Пара сероватых лучей едва пробивалась в небе. Три четверти часа спустя мы свернули с шоссе и покатили по сужающейся дороге, вдоль которой высились коварные деревья, поджидающие главное блюдо дня — воздушный шар, который непременно на них наткнется и застрянет.

Гаспар сообщил, что на взлетной полянке нас будет ждать Жозеф Шапон.

— Вот увидишь, отличный парень. Он все устроит, расстелет шар по траве. А еще я подготовил для тебя сюрприз, но об этом пока ни слова. Когда мы приедем, Жозеф зажжет горелку, и ты ничего не упустишь из грандиозного спектакля — полетим прямо к рассветному солнцу. Я уже объяснял, почему важно лететь на заре или в сумерки?

Объяснял, причем раз двадцать: из-за перепадов температуры и послушных воздушных потоков. Я прилежно повторил его урок, и он очень обрадовался, увидев мою старательность.

Все произошло так, как он расписывал. Жозеф Шапон оказался узловатым сухим мужчиной низкого роста и лицом смахивал на гнома. В глубине впалых орбит таился блеск глаз. Ему молча помогал костлявый юноша («Сын, — уточнил Гаспар, — полагаю, он немой»).

Горелка зажглась, шар постепенно надувался.

— Три тысячи кубических метров, — прокомментировал Гаспар, — неудивительно, что воздух так долго нагревается.

Должен признаться, спектакль и вправду оказался прекрасным. Нечто похожее на воодушевление росло в сердце, пока некогда неподвижная ткань принимала форму. Лучи восходящего солнца скользили по ней и играли золотистыми бликами, хотя цвета и без того были очень яркими. Я мечтал, чтобы представление не заканчивалось, но шар надулся, воздушное судно задрожало и потянуло, словно дикий зверь, тросы, а Гаспар показал на гондолу и произнес ужасающее «прошу».

Он поинтересовался, нужна ли мне помощь в перешагивании преграды высотой в метр тридцать сантиметров. Я гордо отказался. Однако, приступив к подвигу, я почувствовал хруст в пояснице — боль, знакомая мне уже несколько десятков лет. Теперь я буду страдать день и ночь, хромать целую неделю, как старик, и не смогу обуться самостоятельно — спасибо вольному полету.

Все произошло очень быстро. Гаспар едва присоединился ко мне, как гном с сыном сняли нас с якоря.

Воздушный шар взлетел с беспокойной эйфорией, словно и не думал возвращаться. Теперь реплики Гаспара начинались с «вот видишь». Видишь, ну не чудо, он лежал безжизненный на земле. Сложенный, убранный в гроб. Холодный, как труп. А мы его воскресили. Каждый раз он перерождается. Каждый раз не теряет в силе и радуется свободе.

Я вылил ушат холодной воды на этот пламенный энтузиазм:

— Ну это современная штучка. В восемнадцатом веке подобного не было.

Аппаратура по последнему слову техники была установлена на чем-то вроде полки, прикрученной к борту гондолы, — система высокоточного определения местоположения, метеорологическая станция, анемометр, высотомер. Гаспар принялся объяснять, как это все работает, но я перебил его:

— Конечно, конечно. Только тебе тут делать совсем нечего. Скоро ваши судна оснастят автопилотом. Зачем вообще возвращаться к старинным видам транспорта при таком подходе…

— Вот и отлично, — ответил он, — я все равно не умею им управлять.

Я, конечно, понимал, что он шутит, но все равно взволновался и перестал ворчать.

Время от времени я поглядывал на землю. Товарищ рассказывал в деталях, словно экскурсовод, о руслах, рельефах, замках и крепостях.

— Вот видишь, — говорил он, — тот большой дом с рощицей и бассейном в форме боба принадлежит (тут упоминалось имя местной знаменитости, художника или бизнесмена).

Я изображал заинтересованность и иногда восклицал «да ты что».

Я старался сосредоточиться на собственных ощущениях. Молчание в полете время от времени перебивал рев горелки, когда Гаспар поддавал жару, чтобы добрать высоту. Чудные мгновения: этот дикий шум нарушал тишину и согревал воздухоплавателей. Мне хотелось чем-то ответить, будто я мог облегчить машине работу. Даже не столько облегчить, сколько поддаться послушному горячему воздуху, приказывающему шару лететь ввысь. Солнце начало пригревать, я снял куртку и подставил лицо лучам.

Через полчаса полета Гаспар показал на куб, накрытый полиэтиленом, в углу гондолы.

— Надеюсь, Жозеф Шапон потрудился на славу, — сказал он, — хотя я ему полностью доверяю. Знаешь, что там лежит?

Не дожидаясь ответа, он откинул крышку холодильника и гордо вынул оттуда бутылку шампанского и два бокала — увы, пластиковых.

— Во-первых, — пояснил он, — нужно поздравить тебя с почином. Такой повод. Во-вторых, я бы хотел… Ты знаешь, как зовут первого воздухоплавателя?

Конечно, моя натренированная память без труда выудила это имя, известное мне с начальных классов, — Пилатр де Розье.

— А ты знал, что их было двое? Только вот имя второго никто не помнит. В первом вольном полете Пилатра сопровождал некий Франсуа Лоран д’Арланд. Поднимем же бокалы в честь Жан-Франсуа Пилатра де Розье.

Я задал вопрос, которого он ждал:

— А почему не в честь второго?

— Потому что его забыли даже выдающиеся умы вроде тебя. А почему мы помним только одного?

— Возможно, потому что Пилатр был настолько предан своей страсти, что погиб, пытаясь пересечь Ла-Манш и побороть встречные ветра. В этой штуковине можно запросто с жизнью расстаться, ты знал?

— Не будь ребенком! Нет, мы помним о нем только благодаря его имени, а оно восхитительно. Только вслушайся: Пилатр де Розье. — Он произнес фамилию напыщенно, необоснованно долго задержавшись на букве «а»: интонация вырисовывалась сама собой, взобравшись по «Пилатру», словно по пилястру, и мягко приземлившись в розовый куст. — Ты, наверное, удивишься, но именно в этих слогах вызрело мое увлечение воздухоплаванием. Как сказал Монтескье, «Самые имена наши сливались в объятиях»[6].

— Монтень.

— Неважно, один другого стоит.

— Да, но Монтень написал «Опыты». Уже по названию ясно, что это великая книга о регби.

— Согласен. А ты хитер. У каждого свои увлечения. Мне вот хватило одного имени первого воздухоплавателя, чтобы задать направление всей жизни или, по крайней мере, тому, что есть в ней стоящего, — полету на воздушном шаре. Когда мне было лет десять, я это никак не объяснял. Мне просто хотелось стать Пилатром де Розье и примерить на себя чарующие слоги. Но позже я поразмыслил об этом.

Он налил шампанское, поднял свой бокал и проорал:

— За Жан-Франсуа Пилатра де Розье!

Я завопил, вторя ему. Мы провернули ритуал еще раз. Гаспар отметил, что одна из первых вольностей, которые подарил нам вольный полет, — это возможность оглушительно кричать, никого не потревожив.