И красноречие и ловкость укротят
Сердца врагов и отвратят
Удар несчастный,
Баранов сотню я заклать согласен вам,
А это жителю обители Парнасской
Не шутка… О, примите с лаской
В дар этот слабый фимиам,
Привет мой непритворный
И посвященный вам рассказец стихотворный.
Сюжет его-для вас; теперь молчу: ведь вы
Не любите, когда хвалой вас беспокоют,
Хотя заслуг у вас не скроют
Уста завистливой молвы.
В Афинах некогда, к толпе пустой и вялой,
Узнав, что родины опасный час настал,
Оратор некий речь держал.
С трибуны мощью небывалой
Стремился он зажечь в сердцах народных пыл;
Он о спасении отчизны говорил.
Его не слушали. Всю силу выраженья,
Он все уменье напрягал,
Бездушных, кажется, могло б объять волненье;
Он страстно убеждал,
Он мертвых пробуждал
В могилах,
Гремел, все высказал, что только было в силах,
Все вихрь умчал.
Пустоголовый люд и не внимал нисколько,
По сторонам зевали только.
Оратор увидал, как все вдруг увлеклись…
Не речью, нет: в толпе ребята подрались!
Что ж ритор? Речь его сюжет переменила:
"Церера, — начал он, — откуда-то спешила,
С ней угрь и ласточка. Случись
Река им на пути. Не думая нимало,
Угрь в волны — прыг,
А ласточка — на крыльях. В миг
Перебрались…"
Толпа тут в голос закричала:
"Ну, а Церера-то? Что сделала она?"
"Что сделала она? О, гнев внезапный ею
Тут овладел, она разгневалась на вас:
Как! Сказками детей народ ее сейчас
Здесь забавляется? Опасностью своею
Вы не тревожитесь, хотя бы край погиб?
Что ж вы не спросите, что делает Филипп?"
И вся толпа таким упреком
Поражена,
И выслушала речь в молчании глубоком:
На пользу басня сложена!
Как те афиняне, мы все без исключенья:
Теперь, когда пишу свое нравоученье,
Пусть об Ослиной шкуре сказ
Начнут мне, — без сомненья,
Я увлекуся им сейчас.
Толкуют: мир наш стар! но все же побасёнка
Нужна и для него, как малого ребенка.
Заимствована у Эзопа. Де Барильон, которому посвящена басня — посланник в Англии, друг Лафонтена и мадам де Севинье.
147. Человек и Блоха
(L'Homme et la Puce)
Желанием пустым и смертных недостойным
Богам надоедать стремимся мы подчас,
И убеждением исполнены спокойным,
Что нет у них иной заботы, кроме нас,
И что ничтожнейший из жалких человеков,
По поводу его поступков и шагов, 
